Бухта была одним из немногих мест, где мне разрешалось ловить рыбу, потому что бурные волны постоянно ломали тростниковые ловушки, используемые другими ныряльщиками. Однако плетеная корзина-ловушка, которую меня научил делать рулевой моего отца, могла выдержать натиск волн. Я намотала толстую веревку на кулак и потянула, но ловушка не поддалась, зажатая течением между камнями.

Мои ноги опустились на крышку корзины, и я стала пытаться сдвинуть один из камней, чтобы высвободить ловушку для рыбы, которая наполовину погрязла в густом иле. Когда она не сдвинулась с места, я поднырнула ниже и, ухватившись пальцами за плетеную крышку, стала тянуть ловушку к себе, пока она не треснула, после чего меня швырнуло спиной вперед, на плоскую каменную глыбу позади меня. Прежде чем я успела закрыть образовавшееся в ловушке отверстие, из него выскочил морской окунь. Я выругалась, глядя окуню вслед, и звук моего голоса тут же растворился в воде. Чтобы не дать улизнуть какой-нибудь еще рыбе из моего улова, я крепко обхватила ловушку одной рукой и прижала ее к груди вместе со сломанной крышкой.

Веревка вела меня обратно со дна моря, и я следовала по ней, пока не доплыла до заостренного выступа, который был скрыт в тени. Я воспользовалась своим зубилом, чтобы высвободить камень, который держался в скале при помощи водорослей. Камень упал мне в руку, открывая проделанное в скале углубление. В нише хранился сверкающий, как битое стекло, пиролит, который я старательно добывала последние две недели. Это был единственный из моих тайников на острове, который никому не удалось найти. Я уже несколько лет ставила свои ловушки для рыбы в этой маленькой бухте, и любой, кто видел, как я здесь ныряю, знал, что я всегда возвращаюсь с уловом. Однако если кто-то и догадывался, что я также храню где-то поблизости свои самоцветы, то найти их ни у кого пока что не получилось.

Когда мешочек у меня на поясе наполнился пиролитом, я вставила камень на место. Мышцы ног уже горели, уставшие от многочасового погружения, и я использовала последние силы, чтобы вынырнуть на поверхность. Волна накатила, когда я глотнула ночной воздух и изо всех сил начала плыть к уступу, прежде чем море смогло оттащить меня обратно.

Я подтянулась на одной руке и растянулась на песке, переводя дыхание. Звезды мерцали над головой, однако буря быстро надвигалась на Джевал. По запаху ветра я понимала, что это будет долгая ночь. Ветер будет терзать мою лачугу на скалах, но даже в спокойную ночь я все равно не смогла бы спать, когда я держала при себе пиролит или деньги. Мой лагерь неоднократно подвергался налетам, когда я спала, и сегодня я не могла позволить застать себя врасплох.

Сунула извивающуюся рыбу под рубашку и перекинула сломанную ловушку через плечо так, чтобы она висела у меня за спиной. Тьма опустилась на деревья, и я прокладывала свой путь при лунном свете, следуя по тропе, пока она не повернула к скале. Я решила держаться поближе к склону, когда тропинка стала крутой. Тропа резко обрывалась у гладкой поверхности скалы, и я полезла вверх, карабкаясь по выбоинам, которые сама проделала в камне. Как только я перекинула ногу через вершину, то подтянулась и оглянулась на тропинку.

Внизу никого не было, деревья плавно покачивались на ветру, по остывшему песку разливался лунный свет. Оставшуюся часть пути я преодолела бегом, пока тропа резко не оборвалась над пляжем, расположенным далеко внизу. Утес возвышался над барьерными островами, невидимыми в темноте, но я могла различить свет нескольких фонарей, раскачивающихся на мачтах кораблей, пришвартованных на ночь. Именно здесь я когда-то сидела каждое утро, ожидая возвращения корабля своего отца, хотя он и сказал мне, что не вернется.

Мне потребовалось два года, чтобы поверить его словам.

Я бросила ловушку рядом с ямкой для костра и отстегнула свой тяжелый пояс. Ветер усилился, когда я обхватила руками толстый ствол дерева, нависший над обрывом, и медленно вскарабкалась вверх. Земля ушла у меня из-под ног, и я посмотрела на берег, который раскинулся по меньшей мере в тридцати метрах внизу.

Ночные волны оставляли на песке белую пену. Большинство ныряльщиков были слишком грузными, чтобы лезть на тонкое деревце без риска обломать хрупкие ветки и полететь вниз на верную смерть. Я и сама пару раз чуть не распрощалась с жизнью, когда взбиралась вверх по стволу.

Когда я оказалась достаточно близко, то протянула руку в ложбинку на стыке двух узловатых сучьев. Мои пальцы нащупали кошелек, и я отвела руку назад, чтобы бросить его на землю позади себя, прежде чем спуститься обратно.

Я развела костер и насадила рыбу на палку, устроившись в удобном углублении в скалах, выходящем на тропу. Если бы кто-нибудь пришел сюда на разведку, я бы заметила неприятеля раньше, чем он меня. Мне просто нужно было как-то дотянуть до утра.

Монеты звякнули друг о друга, когда я встряхнула кошелек, высыпав медяки на мягкий песок. Деньги сияли в лунном свете, пока я вела счет своему заработку, раскладывая монеты аккуратными стопками перед собой.

Сорок два медяка. После того что мне пришлось бы потратить на ялик, нужно было еще восемнадцать монет, и тогда у меня было бы достаточно денег, чтобы заплатить Уэсту за проезд. Я также отложила немного денег про запас, чтобы меня накормили и приютили, пока я не разыщу Сейнта. Я опустилась на землю и легла на спину, свесив ноги с края утеса. Пока рыба потрескивала над костром, я рассматривала луну. Прямо надо мной висел идеальный молочно-белый полумесяц, и я вдыхала соленый воздух с нотками кипариса, который был свойственен только Джевалу.

В свою первую ночь на острове я спала на пляже, побоявшись подойти к деревьям, среди которых горели костры и были разбиты палатки. Я проснулась от того, что мужчина распахнул мою куртку и вывернул ее карманы в поисках денег. Когда он ничего не нашел, то бросил меня на холодный песок и испарился. У меня ушло несколько дней на то, чтобы понять, что каждый раз, когда я ловлю рыбу на мелководье, на пляже меня будет кто-то ждать с целью отобрать все, что я добыла своим трудом. Почти месяц я питалась одной морской капустой, но затем мне удалось найти безопасные места для добычи и приготовления пищи. Спустя почти год у меня наконец накопилось достаточно денег, заработанных на очистке уловов других людей и продаже пальмовой веревки, чтобы купить инструменты для добычи самоцветов у Фрета, который был слишком стар, чтобы продолжать нырять.

Волны сердито разбивались о берег внизу, подгоняемые штормовым ветром, и на мгновение я задумалась: не буду ли я скучать по всему этому? Было на Джевале что-то, что стало неотъемлемой частью меня?

Я села, глядя на окутанный ночью остров. Верхушки деревьев колыхались в темноте, подобно волнам. Если бы остров не стал моей тюрьмой, то я посчитала бы его прекрасным. Только вот мне здесь было не место.

Я могла бы сделать Джевал своим домом, могла бы стать одной из тех, кто наладил торговлю самоцветами на барьерных островах и разбогател. Однако если бы я стала признанной ныряльщицей Джевала, то перестала бы быть дочерью Сейнта. Хотя, наверное, я и так давно перестала ею быть.

Мне до сих пор вспоминался гул в недрах судна, скрип гамаков, запах отцовской трубки и стук сапог по палубе. Мне не было места ни на суше, ни в порту, ни в городах, которые раскинулись по ту сторону пролива. Того места, которое я считала своим домом, больше не существовало.

В километрах отсюда, там, где лунный свет касался черной воды на горизонте, под водами рифа Ловушка Бури лежал «Жаворонок». И куда бы я ни отправилась, никогда уже не смогу вернуться домой, потому что моим домом был корабль, который теперь покоился на морском дне. И вместе с ним там нашли последнее пристанище останки моей матери.

Я стояла на утесе на восходе солнца, наблюдая, как «Мэриголд» покачивается на волнах. Она прибыла задолго до рассвета, несмотря на бушующий шторм, налетевший с Безымянного моря. Я не спала всю ночь, глядя в костер, пока дождь не погасил пламя. Все мое тело болело, изнывая от потребности поспать после трех дней беспрерывного ныряния на рифах.