– Ты сильная, девочка.

Как ни странно, то же самое мать говорит Скотту буквально и в секунду ту же, но там, в Нью-Йорке.

– Ты сильный, мальчик. Это атропин. Он вернет тебя в чувство.

А потом что-то идет не так.

//

В тесной кабинке школьного туалета от запаха хлорки и забитого внутрь ужаса мешочные легкие резиново растягиваются до размера гелиевой галактики. Элли трудно со вдохами, это все страх - такой липкий, что стягивает губы скотчевой полосой. Дышать можно через раз, если бы так сильно не тянуло в груди.

– Больно.

– Терпи, милая.

В коммуне Довиль он заново ломает ей кости. Хруст стоит отвратительный, он вынужден держать ее голову, чтобы она не проглотила язык. Крови много. Пенистая, подобно яичной слизи, выблеванная в густую массу, засохшая на выбеленных манжетах брендовой рубашки и разлитая на отельных простынях. И если так, кругов ада больше нет, ведь сырость Коцита так легко сошла за кипяток.

– И кто будет молиться, Малия? Не думай, что я.

– Скотти, кому-то сейчас больно?

– Скотт.

У него вспухают, вздуваются вены. Тошнотно в своей влажной набухлости. Лопаются дегтярными мясистыми червями под растянутой кожей. Это атропин. Он действует не так. Все пошло не так. Приходится поднять его, когда остатки смольными сгустками выходят через кайму черных шелушащихся губ.

– Это не то, что должно было случиться? Господи.

– Едва ли кто умрет за праведника; а за благодетеля, может быть, кто и решится умереть. Набожная девочка, что это?

Она захлебывается кровью. Крови много. Запекшаяся сырой коркой между ее грудей с камерным, осколочным реберьем, брызнувшая в складки морщин на его лбу и забитая в ноготь под самый корень.

– Отпущение.

Странно, но у грудной клетки хруст в своей естественности еще отвратительнее. У Питера самого зубы сводит, когда крахмальность сколов оседает в язычных трещинах. Малия кричит.

Предел страха приходится на лопнувшие сосуды. В кабинке школьного туалета по-прежнему тесно и пахнет хлоркой. И много крови.

/

У Элли засохшие разводы под носом и отбеливатель в дегте вспухших зрачков. Ватные ноги и полупустой рюкзачок, который она волочит за собой. Почти киношно, сошло бы за нетфликсовский ужастик, если бы Айзек собирался сравнивать.

– Давай возьмем Скотта с собой, – просит она и смотрит на него сухим, застиранным, как этот ее затомаченный плюшевый, взглядом.

– Куда? – очевидно в надлежащей растерянности.

– Домой.

========== Ромео и Джульетта ==========

Комментарий к Ромео и Джульетта

Сори за все медицинские фейлы, но я, честно, гуглила. Развязка всего этого скоро, дорогие :) (развязка, не конец части!).

[Я потерял себя, и я не тут.

Ромео нет, Ромео не найдут].

В Хуарес вечер, Мария передала запеченную сладкую курицу в пластиковых контейнерах и кукурузное печенье для детей, но к ужину так никто и не притронулся: на редкость паршивый день и выпачканная кровью одежда в тазу.

– Она не исцеляется, да? – Айзек опирается на стену в их крошечной ванной с растянутой бельевой веревкой и утиным кругом.

– Она стала слишком большой для этого. Рожденные часто не регенерирует уже после двух и вплоть до того, пока их не обучат. Ты же не собирался говорить Ардженту о том, что случилось в школе?

– Крис растит ее как обычного ребенка, но то, что с ней происходит, - это не правильно. У нее связь с альфой. Сверхъестественная связь.

– Она бета, связь передалась через Малию.

– Что-то все равно не так.

– Но не с Элли.

– С койотом.

//

Питер мог бы сказать, что ей стало лучше, но тогда он соврет. Потому что она все еще выглядит отвратительно с этой яичной, на мослы натянутой с оговоркой на пленочную пузырчатость кожей и кипяточной тряпкой на лбу. Но она жива и жить будет. Этого достаточно, чтобы он запахнул пальто и собрался уйти.

– Твоему щенку недолго осталось, милая. Но ты еще можешь успеть к похоронной процессии, – Хейл хмыкает. Скрывает жилистые, отбеленные костяшки и коротящую сердечную мышцу за приевшейся в своей мерзости ухмылке. И захлопывает снаружи дверь.

//

– Ему недолго осталось, – повторяет уже Арджент в нью-йоркской квартире с опытом в пару десятков лет. – Его отравили, а введение атропина спровоцировало аррозию.

Он тянет за одеяло. То отлипается натурально в звуке от вспотевшей мужской груди. На глазах всех троих расползаются куски кожи, отходят от ребер мясом от свиной кости, отваренной на газовой плитке. Хлюпают слизистые пузыри.

– Люизит.

– Только примесь. Но еще би-зет и видоизмененный аконит. Замедленного действия, если не вступит в реакцию с другим алкалоидом.

– Атропин, – догадывается Лидия. – Мы ускорили процесс негативного воздействия. Скоро люизит парализует диафрагму из-за реакции алкалоидов.

– Но это вне медицинской практики. Хочешь сказать, кто-то создал новое уравнение химической реакции против законов стехиометрии?

– Не кто-то - Джерард. Речь не идет о медицине, когда он вступает в дело. Я следил за ним с тех пор, как он сбежал из моего дома. И хотя он все еще болен, он стратег и гениальный манипулятор, но в одном он ошибся. Джерард собирался убить альфу, чтобы ослабить бет. Однако есть то, что он не учел. Скотт продержался так долго не потому, что он альфа. Он все еще жив, потому что Малия жива.

//

Она доезжает до аэропорта в Бове с паспортом, пятью сотнями долларов и застегнутой до упора спортивной курткой с застрявшей в замке тканью и стертой краской под металлик на собачке. Все это и стопку ее одежды Хейл оставил, естественно, до того, как ушел под руку с душащим запахом своего поганого парфюма в дали Довиля и скотча неместного производства.

В аэропорту тесно, сюда съехались с севера, из Парижа и Амьена, командировочные и пожелавшие убраться от снежного шторма. Малии нет дела. Она с трудом проходит регистрацию, сует паспорт, получает бирку на пустой рюкзак и потом запирается в привычной в паршивости туалетной кабинке, с льготой на внеочередность по затасканному виду. Выдыхает через сжатые - удивительно, что не до крошения - зубы. Где-то между вырывается позорный стон. Куртка, свитер, футболка с “хард рок” - противно липнет дешевая ткань, у нее срослись кости, а не дыра в межреберье. Против неприсущей брезгливости мотает рулон до нерастворимой втулки и мотает себя, крест-накрест и почти правдоподобно с оговоркой на наждачность грязных бумажных бинтов. Футболку все равно мажет, но куртка останется чистой, сойдет для вида на семичасовой полет и паспортный контроль.

Дальше с двойственностью в глазах подъем по телетрапу. Полетевший кондишн и залепленные снегом стекла, зато рейс не задержали из-за противообледенительной обработки. А потом снова до помешательства трудно дышать. На высоте тридцати восьми тысяч футов ощущение, что не дотянет сама.

//

На базе ФБР в Куантико он собирает сумку, вытаскивает свой мобильник из кучи других в коробке в отсеке руководства и берет билет на рейс до Нью-Йорка в режиме онлайн через кредитку и банку содовой из автомата за наличные.

– Мечислав. Стилински, – инспектор зовет его в одном из коридоров с запасным выходом в конце.

– У меня будут проблемы, да, знаю, сэр. А теперь простите, но я должен идти.

Его в лучшем случае продержат на базе еще пару месяцев. В худшем - отчислят. Спустя годы без вылазок и ежедневных тренировок в “Хоганс Элли”, закрытых стрельбищах, и проверок посреди ночи с газом и затоплением жилых отсеков. У него никогда не оставалось выбора.

Ветровка не спасает от снегопада в Нью-Йорке, хорошо, есть связи и покоцанный роллс гонит в обход. Его подвозят за двадцать баксов вместо сотни, скромный айтишник из Мэна. Стайлз выглядит задолбанным. За пару недель это отметили - на вскидку - четырежды. Разные люди.

Внутри находит мать Скотта и раскисшего Данбара с соплями под носом вне его внеочередного припадочного расстройства.

– Ты сказала, что он будет в порядке, но он выглядит так, словно его облили хромовой кислотой и замочили в мутагенной сыворотке в герметичной камере с остановкой подачи кислорода до полного удушения! И где, черт возьми, Лидия?