– Мал, – Стайлз за ее спиной икает. Они сюда вместе на скоттовом «додже» приехали, но он тут же затерялся в толпе (где-то между текилой и русской водкой). Малия удивляется, как еще на ногах стоит. – Мал, детка.
– Оставь это, Стайлз, – хмурится она. Он пьяный; он выпил достаточно, чтобы нести еще большую чушь.
– Где Скотт?
– С Лиамом, – отвечает сухо и коротко, надеясь, что свернет с пути к ней. Вместо - падает рядом. Буквально - на нее валится, и Малия отпихивает от себя, собираясь встать и уйти, но Стайлз хватает ее за руку, и взглядом: останься. Он не просит - умоляет. Стискивает ладонь, будто боится. Будто не сможет один.
– Что с тобой?
– Я так устал, Малия, – он запускает руку в волосы. Зрачки бегают, но не от того, что выпил. Выбился из сил. Заебался.
Знает его. Знает пустого мальчика больше, чем саму себя. Он - в ней. Запечатан, вырезан там, где носила его дочь.
Перестать думать об этом. Синдром фантомной конечности - его ампутировали, а боль осталась. Малия не имеет права при нем сдаваться.
– Я устал ругаться с Лидией, – а он продолжает и из бутылки хлебает снова, снова. – Я устал, что она хочет иначе. То, что я не могу дать, потому что я не какой-нибудь там Аарон Хотчнер. Я устал, что она всегда будет достигать большего и требовать, чтобы я достиг еще больше, потому что так там у них, черт возьми, принято. Я устал, что Хэнк, который протирал штаны в ФБР все эти годы, пока я из кожи вон лез, получил горячее дело и доступ к базе, а я греб сраные бумажки.
Стайлз пьет; дышит тяжело, но Малии нет дела, да?
– Но знаешь, от чего я реально пиздецки устал? От стандартов. От того, что наша дочка там отдувается за продиктованное дерьмо, потому что она не такая, как все. Кто придумал это, Мал? Кто поставил на детей клеймо? Я восстанавливал ее проект с нуля, сидя на парах, я клеил это в коридоре, когда меня выгоняли, я вернул даже чертового Дерека с его кислой миной и фермой, потому что это было так важно для нее! У нее была жилетка в крови, когда позвонила. Разбила нос в школе - так Крис сказал. А теперь знаешь, что сказала она? “Стайлз, моей супермамы больше нет”. Тебя, Мал! Потому что ей было плевать на фонтан крови и на себя даже. Потому что тогда все, чего она боялась, - это потерять тебя. Ее маму. Я потерял, Малия. И я каждый день спрашиваю себя, почему не был рядом, когда она просила. И я ненавижу себя за это.
У него язык заплетается, но смотрит на нее, а у нее ком раздирает глотку.
– Становится поздно однажды.
А потом это происходит.
Он бросает бутылку и целует ее, обхватывая лицо. А она отвечает. Чувствует его скользкий и влажный язык во рту, вкус текилы, пока он пробивается дальше, и у нее сердце колотится бешено, потому что он делает все, как раньше. Они целуются, как в ту ночь, когда их ребенок уже был в ней. Когда губами жался к животу, когда еще не знали оба.
Он забирался руками под ее рубашку тогда, сжимая грудь, и он делает это сейчас, смело, по-свойски. Он горячий, у него кровь кипит, гоняется по венам, и Малия обжигается. Это отрезвляет.
Дыхание сбито; опухшие губы и отравляющее послевкусие. И Скотт, стоящий на песке. Со стаканчиком текилы.
Расплескивается - случайно. Малия вскакивает на ноги и - не встречаются взглядами - толкает плечом, проносясь мимо. Пахнет отбеливателем и разлитой «Сиеррой». Скотт не знает, что видит такой в последний раз.
Стайлз смотрит вслед, а затем его тошнит. Он не ел; Скотт помогает подняться. Скотт - друг.
Вуди, выброшенный на свалку из распродажной коробки.
//
Утром у Стайлза трещит голова. Он выпивает три стакана воды с шипящей таблеткой аспирина в одном и так некстати вспоминает о них с Малией.
А Скотт стоит возле ее двери с оставленным в щели адресом парижской квартирки.
========== триггеры и трикстеры ==========
В “Esso” в Париже расчищенные от снега дорожки, свежая французская выпечка и вздутые новогодние наклейки на стеклах. Питер запахивает пальто от Стефано Риччи, вынимает пистолет из бензобака арендованного астон мартин и надкусывает круассан, слыша, как тесто воздушное хрустит под острыми зубами. Облизывает губы, когда шоколадная начинка течет из булочной сердцевины, подпевает песне Боуи, звучащей из заправочных колонок. Здесь пятница, чуть больше пяти вечера, и у дверей заправки топчется только уборщик в толстой зимней куртке.
Питер усмехается, отправляя бумажный пакет в урну; возле соседней колонки пикап и мужчина со стаканчиком эспрессо в мозолистых руках. Американец. И внимания не удостоил бы он, Хейл: в Париж суется многий сброд. Этот же видно - по вызову для ремонта машинок и чистки труб (хозяйки, если повезет, в накидку пятьдесят баксов за интим-услуги).
Питер сел бы тогда и уехал - заурядная персона далеко не его круга, - если в ста тридцати милях отсюда, в заснеженном Ле-Мане, взглядом не зацепился за номерной знак и лысеющий затылок сантехника с винтовкой г3 в багажнике ржавого пикапа.
//
Скотт паркуется возле ветклиники с треснувшими окнами и порванным баннером над дверью через четыре дня (он не считает - просто так вышло). Стучит, не дожидаясь ответа, заходит. Запах спирта и застоявшихся экскрементов в нос волчий ударяет осознанием, что там, в Дейвисе, его остаться просили, спрашивали: “Уверен, что на Холмах работу найдешь? В звездном городке твоем с практикой туго”.
Уверен, уверен, кивал, рабочий халат складывая аккуратно, чесал за ухом хозяйского пса и уносил вещи в картонной коробке. И путь домой держал, петляя, подгоняя, давай, ну же, она там одна. И сказать собирался, что не уедет больше, к черту Дейвис, практику, только с ней рядом бы. Гнал мимо заправок, сбрасывал входящие от Сти, полы куртки трепетали на ветру, снега хлопья на завтрак, обед, ужин.
Примчался. От Дейвиса до Лос-Анджелеса - четыреста миль, а слова значимость потеряли, когда из ее квартиры - в его. Слушал сердцебиение - ровное, и все понял. Мог бы назад, к Робу, попробовать, знаете, вернулся, не сложилось. А в итоге пригнал сюда.
В клетке на стойке мейн-кун - кошка полуживая, полумертвая, хрипит, легкие на вдохе раздуваются, как пузыри жвачки. У Скотта на языке металл крови, сглатывает который, оглядываясь, пятерню запуская в свалявшуюся шерсть. Сердце у кошки стучит Биг-Беном, когда боль животная черными всполохами на смуглой коже.
– Заплатить пришел?
Скотт оборачивается, узнает: грязная толстовка Метс, как в объявлении, которые там, в Дейвисе, листал ночами. Это босс, Грэг. Обросший щетиной и коркой перхоти на остриженных под ноль-семь волосах.
– А, ты тот самый МакКолл, – глаза трет, застегивает рукой свободной ремень. – Стоишь что? Я деньги тебе отстегиваю не за возню с бездомными. Обслуживаем только тех, кто может заплатить.
– Скажите, где что взять, и я сам помогу ей.
– Не понял? Только тех, кто заплатит, парень. Бери швабру и почисти клетки. Кажется, там кто-то сдох.
Местечко лакомое для санэпидемстанции только, но единственное, куда его, Скотта, взяли. О своих условиях и речи нет - практику закрыть обязан и отчет предоставить. Как - его дело.
Сдох, еще бы - в задней части на газетных подстилках тельца неокупившихся. Дышат. В обед Скотт колит обезболивающее (какого хера, парень?) и платит за всех четверых, смейтесь, смейтесь, они будут жить. На ужин хоронит в промозглой земле по Футхилл-роад с промежутком в пару минут каждого.
– Естественный отбор, сердобольный. Выживает сильнейший.
Скотт долбит в стену до хруста костей, которые срастаются тут же, днем позже.
По практике отчет пишет кровью.
Он не сказал ей, потому что не мог заставить сомневаться. Малия уехала, она хотела этого, всю жизнь мечтала туда - в Европу. Мятые билеты, боинг - не летала-то ни разу. Скотт хотел бы с ней, увидеть, как тогда, на берегу Тихого. Взгляд свободный, свободной, если так.
Он находит ее рубашку - случайно - на дне корзины и не вдыхает. Запрещает себе, нельзя, Скотт, не сейчас. Она могла жить там, в нем, не в Париже, а вместо боль за ребрами лагерь разбила. Вдох колья палаток, в легкие воткнутых, как в землю, колышет. Скотт практикуется в задержке дыхания.
