Ей плевать, потому что он, Скотт, заставил ее понять: она имеет право. Всевышний не зажимает вторые шансы. Здесь конвейер очередных попыток, что жизнью зовется. Здесь шум волн и соль на его губах.

Малия ее языком слизывает, прижимаясь к нему нагретым солнцем телом. От нее пахнет океаном; океан на коже, океан в волосах. Она в его руках вся океан. Дайте ему спасательный круг, вытащите, вытяните, он тонет, он ей задыхается.

– Мал, – Скотт стонет, когда она трется бедрами о его возбужденный член. У них катер для дайвинга и херова туча “но” с приписанным дерьмом в виде погодных условий и оговоркой на лучший секс. Они где-то посреди Тихого, где-то одни, с картой, пивом залитой, сдохшим мотором и единственным мобильником, севшим пару часов назад.

– Молчи, – Малия толкает его на скамью вдоль борта, садясь сверху. Целует в шею, ниже, ведя ладонями по его обнаженному торсу, зубами оттягивая резинку шорт. Они где-то посреди Тихого, и Малия впервые позволяет себе думать, что он - и есть дом.

========== о героях, супермамах и кексах с марихуаной ==========

Полицейский катер находит их, когда ночь переползает порог двенадцати, его рубашка на ней, плед на плечах, а звезды как в тех романах, что толкают в довесок к продуктам, лишь бы забрали, где-нибудь в Ньюпорте.

Нет света; темнокожий мужик светит в лицо фонариком, и Малия бесится, но Скотт говорит ей что-то вроде “все в порядке”, к себе прижимая, и они двое выглядят слишком помято, и второй из патрульных - парнишка лет двадцати - понимающе хмыкает, а старший в кулак кашляет и предпочитает очевидного не видеть.

– Чем занимались?

– Дайвингом, – (парнишка пончиком своим, бедный, давится). Затем главный шарманку заводит про шторм, красный флаг, закон. Малия раздражается; Скотт двигает ладонь ближе к ее животу. Шериф бросает беглый взгляд вниз, но не комментирует. В конце концов, она вырывается и перешагивает на другой борт, толкая патрульного локтем. Скотт неловко жмет плечами.

Они возвращаются в его квартиру в половину второго, когда дождь поливает, а кеды противно хлюпают на полосатом коврике перед дверью. Малия стягивает рубашку, едва переступив порог, и у нее на спине соли разводы и родинки, и Скотт смотрит, будто в первый раз. Она его. Его до ямочек на пояснице и остроты лопаток, которые целовал. Его вся.

– У меня есть кое-что, – говорит, оборачиваясь. Скотт не сразу понимает, что именно.

– Где ты это взяла? – пакетик с травкой. Не нужно быть спецом, чтобы узнать.

– На катере, – Малия пожимает плечами. Так, словно порядок вещей. Скотту бы от праведного возмущения задохнуться, но говорит только:

– Это не наше, – и добавляет, – у меня нет лишних пятидесяти баксов, чтобы заплатить.

– Брось. Тот парень все равно должен тебе за катер.

– Я думаю, это не лучшая идея.

– Скотт, – Малия закатывает глаза. – Засунь свои моральные принципы в задницу хотя бы на эту ночь. Прошу, – она облизывает губы. Между делом, а Скотт поклясться готов, что у него даже на это встает.

– Зачем?

– Ты всегда всему ищешь объяснение? – Малия вертит пакетик в руках, вышагивая вдоль барной стойки. – Ладно. Если тебя это утешит, мы оборотни, а, значит, с нами ничего не произойдет. Легче? – она издевается. Серьезно, она выводит его.

А Скотту будто снова двенадцать, и Стайлз просит спереть пропуск у Мелиссы, чтобы проскользнуть в морг. (Тройное убийство, чувак, их забили кухонным молотком!)

– Есть идея, – Малия пропадает за дверцей холодильника. Видно ноги только, босые, и край его шорт. Она их спереди завязала, чтобы не спадали; она их надела. Пустяк, а Скотта греет: Кира не носила его одежду.

Он отвлекается всего на пару секунд, а Малия уже хозяйничает на его кухне, сваливая на стойку венчики, форму для выпечки. Не так, как делает Лидия. Не так, как делает его мать. По-своему. Малия с заправленными за уши прядями, без рубашки выглядит уютно; уютно настолько, чтобы поцеловать, не имея на то причины. Нежно, как не умеет Альфа, но может Скотт МакКолл.

– Сначала кексы, – говорит она, прикладывая палец к его губам. – В детстве мы с Кайли часто готовили их.

– Кексы с марихуаной? – удивляется. Малия закатывает глаза.

– Шоколадные кексы.

– Я все еще думаю, что это плохая идея.

– Мне плевать, – Малия улыбается. Скотт качает головой, но он берет венчик, когда она просит его об этом. Они готовят вместе; они взбивают тесто, растапливают шоколад, и Малия облизывает его пальцы, и она целует его, размазывая крем по его лицу.

– Останься со мной, – просит Скотт, когда Малия отстраняется. Она теряется; ей хорошо с ним, да, но.

– Я не могу обещать, – признается честно.

– Я знаю, – горечью шепота щепоткой в непропеченное тесто души. Малия вся сырая.

Поднимается на ноги и меняет тему. Они в этом все преуспели.

– Хранишь ее рисунки?

– Каждый.

Малия снимает один, где Скотт - Капитан Америка, а Элли - крошечный Баки Барнс. Не Солдат - Баки. По-детски схематично, но узнаваемо.

– Разве маленькие девочки не повернуты на принцессах? – Малия помнит: она была. В принцев не верила (их не существует, Кайли!), но таскала платья у мамы и расспрашивала, не было ли в их семье кого-нибудь королевской крови.

Мама трепала по голове, улыбаясь. Мама не знала, что Хейлы жили в особняке с многомиллиардным состоянием. Мама ничего не знала.

А у Малии были потрепанные кеды и лучшие родители. Этого мало?

– Да, но не Элли. Она любит звездные войны, комиксы и все, что привозит ей Стайлз.

– Но его на рисунках нет, – замечает Малия.

– Зато есть ты.

Она не сразу понимает, о чем он. А потом видит. Видит, и дыхание спирает.

– Она просила передать это тебе, Мал. Ее супермаме.

На рисунке - человечек в красном купальнике с щитом Кэпа. Чудо-женщина с оговоркой на лапы Богомола из Кунг фу Панды. И подпись: я скучаю,

моя супермама.

– Н.. нет.

Малия качает головой; Малия не такая. Не герой, не вровень со Скоттом тем же, который мирок их спасал сотни раз.

– Это - плод воображения, – ей оправдаться легче; она ведь не та, какой видит, ее для Элли как таковой и быть не должно.

– Ей четыре, Мал, но она знает, что ты есть. И она верит в то, что ты такая.

– Я не ее герой, Скотт. Ты, Стайлз, кто угодно, но не я, – Малия возвращает ему рисунок. – Отдашь той, которая это оправдает.

– Ты знаешь, что другой такой нет, – Скотт ловит ее запястье.

– Ты знаешь, что ошибаешься, – глаза в глаза.

– Никогда прежде ни в чем не был так уверен, – Скотт притягивает ближе.

– Ты не можешь превозносить меня.

– Но могу говорить правду. Я не вру, Малия. Я бы никогда не стал лгать тебе, – у Скотта глаза - вулканы. Малия в зоне чрезвычайной ситуации.

– Кексы подгорели, – она ненавидит, когда так.

– Я посмотрю, – Скотт проводит ладонью по ее волосам и отстраняется. Малия терпеть не может его уступчивость, сговорчивость. Все, что делает Скотта МакКолла таким чертовым богом. Героем.

– Не надо, я сама, – это сухо. Удивительно, как меняется взгляд, голос. Малия вся загадка. Скотт почти Стивен Хокинг - не понимает женщин.

Кексы горячие, а шоколад лавой течет. Пахнет тестом. Скотт себя одергивает: в самом деле, он же не полицейский пес, чтобы траву вынюхивать.

– Выглядит съедобно, – заключает, подходя ближе. Малия рядом облизывает обожженные пальцы.

– Конечно, съедобно, – закатывает она глаза. – Это всего лишь кексы. Попробуешь?

Всего лишь кексы, – Скотт себя убеждает. Окей, он оборотень. И он не шериф Стилински. И не парень из наркоконтроля.

Всего лишь кексы.

Итак, на вкус обычный, шоколад во рту тает. Скотт усмехается:

– Ты была права, ничего не происходит.

– Еще бы. Ты же откусил всего один раз.

– Мал, – зовет вдруг он. – Чего ты ждешь?

– Просто хочу почувствовать себя нормальной. Сделать то, что все делают в семнадцать.

– Но это вне закона.