— Я могу как-то помочь? Могу хоть что-нибудь сделать?
Мадаленна поглядела на окна особняка, и ей показалось, что в окне мелькнула какая-то тень. Если это был призрак, то ее будет ждать интересный разговор.
— Поцелуйте меня, пожалуйста, еще раз.
Руль в его руках дернулся, и она снова заглянула в успевшие потемнеть голубые глаза. Этот поцелуй был мягким, но не таким робким. Мадаленна искала того же счастья и находила его. Теплая волна накатывала на нее все чаще и чаще, и она первой положила руки ему на плечи. Она положила голову ему на плечо и бережно дотронулась до мягких складок на хлопковой рубашке. Господи, как же не хотелось отпускать его, снова быть одной и стоять у окна с зажженной свечой, понимая, что это одиночество ничем не исправить. Мадаленна слышала, что на подъездной аллее зашуршал гравий, открылись ворота, но не повернулась — это были наверняка слуги, приехавшие по приказу Эдварда. Она все еще крепко обнимала Гилберта, когда тот вдруг выпрямился, будто увидел то, чего явно не ожидал увидеть. Мадаленна неохотно повернулась к окну и едва истерически не рассмеялась. Она знала, что в жизни часто бывают забавные совпадения, но чтобы настолько — нет, про это можно было пьесы писать. Как воплощение Гнева перед машиной стояла Аньеза, и в ее глазах было только возмущение и негодование. Эйдин было открыл дверь, чтобы выйти, но Мадаленна удержала его за руку.
— Не надо.
— Я все объясню. — тихо ответил Гилберт. — Я не хочу, чтобы ты отвечала одна.
— Мне все равно придется разговаривать с мамой одной. Лучше я, чем вы.
Мадаленна не вышла их автомобиля, не открыла окна, только махнула рукой матери и пригладила волосы. Аньеза ничего не ответила, даже не покачала головой, просто развернулась и пошла по направлению к дому. Ее появление не стало для ее дочери неожиданностью, она понимала, что Аньеза должна была приехать после такого известия. Только вот Мадаленна никак не могла вспомнить, кто сообщил ей об этом. Кривая усмешка исказила ее лицо, и Гилберт бережно коснулся ее щеки рукой. Она посмотрела на него и постаралась запомнить Эйдина таким, каким она увидела его сегодня. Черные кудрявые волосы, голубые глаза, нежная улыбка — пусть ее навсегда выгонят из светского мира, но просто так отпустить возможность быть рядом с любимым было невозможно. Она и так знала, что сказала бы мама. Аньеза и так не одобряла ее чувства, она предупреждала, что все может обернуться по-другому, и тогда Мадаленне придется отвечать за то, что она увела человека из другой семьи. Но она была к этому готова.
— Мадаленна, — Гилберт мягко развернул ее к себе. — Мне все равно придется разговаривать с твоей матерью, все равно придется просить разрешения на брак, так почему… — она не дала ему закончить и пригладила помятый воротник.
— Потому что сейчас мама этого не поймет. Не думаю, что она вообще это сможет понять, — на брюках вылезла нитка, и она ее задумчиво дернула. — Но объясняться с ней сейчас нужно мне. А тебе… Вам стоит поехать домой. Завтра долгий день, завтра снова лекции, и вам нужно отдохнуть.
— Я тебя не оставлю. — настойчиво сказал Эйдин. — Я остановлюсь в гостинице и позвоню тебе оттуда.
— Мистер Гилберт…
— Да, — он нахмурился, старась что-то вспомнить. — Там есть одна хорошая гостиница с телефоном, вот адрес, — Гилберт быстро что-то написал на листке бумаги и вручил Мадаленне. — Если что-то случится, только позвони.
— Эйдин.
— Я сразу приеду. Если тебе станет плохо, не ходи в теплицы, просто позвони по этому телефону. Ночью, утром, днем — неважно.
— Хорошо. — уступила она. — Но, полагаю, днем мы с вами и так увидимся. На лекциях. — она улыбнулась, представив завтрашнюю встречу. — Поезжайте. И не волнуйтесь за меня. То, что было сегодня, вряд ли еще раз повторится.
Мадаленна не поддалась на желание еще раз обнять Гилберта и вышла из машины. Ей предстоял долгий разговор с матерью, а может быть очень короткий — смотря, как сильно мама злилась. Однако она не нервничала. Мадаленна уже давно была готова к этому разговору, просто ждала подходящего времени. Аньеза могла говорить что угодно, но это была жизнь ее дочери, и жизнь эта была одна, и она не собиралась жить так, как хотели этого другие. Мадаленна любила, и чувство это было взаимным, так почему она была должна жертвовать чем-то ради неизвестной ей женщины, особо и не любившей своего мужа. Она ведь оставалась в тени, пока думала, что семейная жизнь Гилберта счастлива и спокойна, она не давала себе возможности думать о том, чтобы его разлучить с любимой. Но Эйдин любил ее, а Мадаленна любила его. Так зачем все было усложнять?
Только когда Мадаленна открыла ворота к дому, она услышала отдаленный шум колес и улыбнулась. Присутствие Гилберта давало ей больше уверенности, чем она могла думать. Она надавала на ручку, и тяжелая дверь открылась. Аньеза была где-то здесь, в воздухе чувствовалась лимонная вербена, но Мадаленна даже не стала вертеть головой и искать маму.
— Ты приехала. — проконстатировала она в тишине. — Я ждала тебя намного раньше, мне казалось, что телеграммы до Парижа доходят куда быстрее.
И снова тишина. Мадаленна позволила себе усмехнуться и стащила с плеч пиджак.
— Все случилось без меня. — она принялась подниматься по парадной лестнице. — Пришлось сорваться из Италии и ехать прямиком сюда. Дом был неотоплен, но ты и сама знаешь, как сыро здесь весной. Правда, истопники…
— Перестань. — перебила ее Аньеза, и голос ее был ледяным. — Перестань разыгрывать комедию, Мадаленна. Я видела.
— Видела? — она развернулась на ступеньках. — Ты о чем?
— Мадаленна! — воскликнула мама. — О тебе и твоем профессоре! Как мне нужно понимать это?
— Полагаю, так: мы любим друг друга, — ей показалось, что она теряет равновесие, и она сцепила руки в замок. — И хотим быть мужем и женой.
— Это он тебе так сказал? — иронично посмотрела на нее мама. — И ты поверила ему?
— Поверила. — кивнула Мадаленна. — Потому что я желаю того же самого.
— Мадаленна, — простонала Аньеза. — Он — женатый человек, у него дочь — твоя ровесница, ты хоть понимаешь, на что толкаешь его? Ты осознаешь, какие последствия это будет иметь? И это я еще не упоминаю то, что по Италии вы катались вместе под одним именем! Как ты могла скрыть это от меня?
— Насколько я понимаю, ты была в Париже, — ее голос был таким пустым, что Мадаленна даже удивилась. — И ни разу не позвонила мне.
— Дочка…
— А о том, что вы с отцом разъехались, я как должна была узнать? Точно так же, по телеграмме?
— Это наши семейные дела, — сухо ответила Аньеза и вытащила из кармана сигарету; Мадаленна не знала, что ее мама курит. Она попыталась удивиться, но ничего не получилось. — А твои отношения с Гилбертом… Ты хоть понимаешь, что становишься любовницей?!
— Полагаю, любовницами становятся после нечто иного.
— Мадаленна!
Она спустилась обратно по лестнице и остановилась около матери. Аньеза смотрела на нее, и лицо ее было строгим, холодным, таким Мадаленна не видела его никогда. Но ей было все равно. Привычная апатия — неизменный спутник всех ее потрясений, — скрыла все чувства и эмоции, и она больше ничего не ощущала. Мама могла на нее злиться, могла говорить ужасные вещи, могла кричать об отвратительно правде — ее ничего не могло потрясти. Потому что ужасная правда была только в одном — ее Волшебника больше не было. Ей было некуда бежать из этого дома, ей было негде искать спасения. Теперь не перед кем было отвечать за голос совести, теперь Мадаленна сама несла ответственность за свои поступки, и ей было все равно.
— Мама, — она подошла к ней ближе; внутри шевельнулось желание материнских объятий. — Я очень устала. Я была в доме мистера Смитона, — рука матери легла ей на волосы, но она выпрямилась. — Там очень много дел с его теплицами. Я хочу спать. Извини.
— Я понимаю. — отозвалась мама. — Я могу представить, как для тебя это больно, я потому и приехала, чтобы помочь… Но при чем тут мистер Гилберт? — не вытерпела она.
