Когда Мадаленна думала о его возможной смерти, ей казалось, что сердце должно будет разорваться от боли. Садовник был единственным, кто так долго поддерживал в ней тягу к жизни; единственным, кто открыл ей страшную истину — и без любимых можно и нужно жить на свете. Садовник учил ее бороться, не плакать и не просто существовать столько, сколько отмерено судьбой, а чувствовать все в настоящей жизни — цвета, вкусы, запахи. Он научил ее радости и свету, открыл, что прощание не всегда обозначало скорбь. А теперь он ушел сам, оставив ее не на перепутье, а в белой комнате, где не было ничего. Не было его. Ей казалось, что сердце разорвется от боли, когда она приедет в Портсмут. Ей думалось, что она и шагу не сможет ступить, чтобы не заплакать. Она надеялась, что сможет чувствовать хоть что-нибудь, прежде чем окажется в синеватой пустоте, где не было ни выхода, ни входа. Но Мадаленна была спокойна. Она не плакала, когда ей отдали завещание, по которому все теплицы становились ее. Она не плакала, когда пришла вместе со всеми в его небольшой дом. Она не плакала, когда кто-то из клуба садоводов трогал ее за плечо и говорил соболезнования. Ей только хотелось удивленно посмотреть на них и спросить, почему они все такие грустные, ведь ничего страшного не случилось. Филип Смитон просто уехал на несколько дней в другой город, и эти несколько дней могут быть долгими, очень долгими. Вот и все. Мадаленна всегда теряла всех, кого любила.

***

Колесо велосипеда вывернулось, и она с грохотом свалилась на землю. Ей и раньше случалось падать с сиденья, но чаще всего удача оказывалась на ее стороне, и она падала прямиком на мягкий мох или на притоптанный ил; после этого немного болел бок, она хныкала, и дедушка, уговаривая ее, дарил снова несколько шоколадок. Но на этот раз удача, вероятно, была у кого-то в гостях, потому что она упала ровно на квадрат асфальта перед красной дверью Волшебника. Она крикнула от боли — камень вонзился ей в ногу до крови, но из сторожки никто не вышел. Она крикнула еще раз — дедушка всегда помогал ей, когда она падала, — но и во второй раз никто на помощь ей не пришел. Она хотела заплакать, но, посмотрев по сторонам, раздумала. Какой смысл был плакать, если тебя никто не слышал? Да и вообще плакать ей не нравилось — от этого всегда наливалась тяжестью голова, да и строгая бабушка могла дать несколько оплеух, если ее голос был слишком громким. И, в конце концов, ей было уже семь лет — в это возрасте уже не плакали. Можно было посопеть, пообижаться на несчастный руль, на плохое сиденье велосипеда, но плакать — нет. Ее бы засмеяли все в городе. Она немного посидела на корточках, сжав зубы, чтобы попривыкнуть к боли в колене, а потом зажала небольшую ранку рукой и отодвинула велосипед в сторону. Красная дверь вдруг открылась.

— Молодец. — прозвучал рядом с ней спокойный голос. Она посмотрела наверх.

Около нее стоял Волшебник с небольшим пузырьком в руках и пакетом с бинтами. Его строгое лицо сегодня было мягким, он снова улыбался, и она потерла опять занывшую ногу.

— Это все новый велосипед, — она кивнула в сторону синего руля. — Это из-за него я упала.

— Я бы не сваливал все на велосипед. — серьезно посмотрел на нее Волшебник. — Просто тебе нужно больше практики, а велосипед тут не виноват.

— Может, — она пожала плечами и пискнула, когда щипучая жидкость коснулась ранки; из глаз брызнули слезы. — Больно!

— Неприятно. — подтвердил Волшебник. — Но вовсе не стоит твоих слез. Поверь мне, Мадаленна, в этом мире надо плакать только из-за очень страшных вещей. На пустяки надо просто пожимать плечами. Понимаешь?

Она кивнула. Волшебник хлопнул ее по плечу и исчез в домике, но дверь не закрыл. Она не была уверена, что ей следовало оставаться на этой поляне, и она не знала, выйдет ли Волшебник еще раз, но что-то удерживало ее на месте, и ноги никак не могли сдвинуться. В домике что-то упало, и она подпрыгнула на месте от неожиданности. В двери все-таки показалась седая голова, и Волшебник вышел с небольшим свертком в руках.

— Открывай.

— А можно?

Бабушка никогда не дарила подарков, даже запрещала дедушке и маме; говорила, что все это — баловство. А если подарки и случались, то ей приходилось ждать кивка суровой бабушки, прежде чем потянуть за красивые ленточки. Но Волшебник кивнул раз десять, и она спросила его еще ровно десять раз, и только на одиннадцатый потянула на себя бархатную ленточку. Из мешочка выпал небольшой камешек, прозрачный с одного бока, голубой — с другого. Она читала о таких камнях в большой книге в золотой обложке. Там говорилось, что такие драгоценности прятали в одной вечно зеленой стране, где радуга раскидывалась с одного берега реки на другой, и странные существа в больших шляпах прятали эти камни в большие глиняные горшки.

— Красивый… — прошептала она, разглядывая сокровище.

— Когда тебе исполнится двадцать, у тебя будет целый набор украшений из таких камней. — в глаза Волшебника что-то заблестело, и он отвернулся. — А теперь иди, иначе твоя суровая бабушка будет тебя искать.

Он подтолкнул ее велосипед, и она проехала всю дорогу до дома, не останавливаясь и ни разу не упав. Все ее мысли были заняты только одним — если он настоящий Волшебник, и у него есть все, то, что она может ему подарить?

***

Больно стало ночью. Ей пришлось остановиться в старом доме, Стоунбрукмэноре, потому что было начало весеннего сезона, и все гостиницы в Портсмуте были заняты. Дом был пустой — Полли снова вернулась на бульвар Торрингтон, и Мадаленна осталась в темном особняке одна. Холодный, пустынный, темный — все воспоминания детства нападали на нее, но отталкивались от той боли, которая обнесла ее собой. Она поставила чемодан на пол и найдя спички, зажгла одну свечу. Темные силуэты кружились на гобеленах, обоях и хрустальных вазах, и сразу же смешивались в одну большую тень, когда луч света падал на них. Мадаленна не боялась ни теней, ни призраков. Она охотно бы поговорила с призраком первого Стоунбрука, расспросила — как это сражаться с подступавшей болью и не находить отчаянного выхода. Она бы с удовольствием посмотрела бы на дедушку и спросила, как ему живется без нее и не ответила бы на вопрос, как ей живется без него. Потому что единственная нитка с ее счастливым прошлым была обрезана.

Мадаленна поднялась наверх, в свою старую комнату, где на белом потолке все так же желтело пятно из-за сильного ливня. Не раздеваясь, она легла на прохладную кровать и так сжала глаза, что ее замутило. Под темнотой расплывались цветные пятна, а Мадаленна надеялась почувствовать жжение в глазах и щипание в носу — тогда слезы могли бы пролиться, и ей стало бы намного легче. Но ничего. Глаза были сухими, она не валялась в истерике, и мозг работал отлажено. Нужно будет зайти в теплицы; проверить цветы, навести порядок в сторожке — в комнатах она так и не была, и заняться завещанием. Мозг работал лучше, чем прежде, однако Мадаленна все равно стала засыпать. Глаза закрылись, и она оказалась в спасительной черноте.

А потом наступила боль. Первая. Неприятная. Она появилась не оглушительно, а как бы потягивая. Мадаленна крепко спала под звук начавшегося дождя, как вдруг что-то будто зацепило ее за нерв и начало этот нерв постепенно наматывать. Она все еще крепко спала, а боль уже появилась, неспеша сообщая о своем приходе. Мадаленна старалась удержаться в своем сне, старалась не просыпаться, но сны становились обрывочными, и она слышала только одно слово: «Одна.». Оно повторялось в ее голове голосами нараспев; голоса были страшными, мелодичными; они все пели и пели, а она старалась закрыть уши руками, только чтобы их не слышать. Мадаленна села в кровати и огляделась вокруг — темная комната, темный дом, темный лес. И одна, одна, одна. Рядом не было никого, кто мог защитить, обогреть, улыбнуться. Рядом не было никого, кого она могла защитить, обогреть, улыбнуться. Одна. Голоса стали такими громкими, что она вскочила с постели и открыла окно. Мадаленна всегда чувствовала запах цветов из теплиц, но сейчас все запахи исчезли, кроме одного — сырая земля. Мистера Смитона не было. Он не уехал, он умер, и больше никогда не вернется. Но если она была бы здесь хоть за день до этого, он бы все еще был, он бы все еще сидел в своем кресле-качалке с чашкой чая в руках. Он бы еще был. Боль стала нестерпимая, ей показалось, что она задыхается, и тогда Мадаленна закричала во все горло. Она кричала, кричала так, что верхушки деревьев гнулись. Но вокруг была тишина, и Мадаленна подумала, что оглохла. Но оказалось, что она не кричала; она просто стояла в окне с раскрытым ртом. Мадаленна теряла всех, кого любила. Всегда.