Он толкнул ворота, и те со скрежетом отворились. Две каменные плиты соединялись в брусчатую узкую дорогу, ведущую к беседке. Это был прекрасный сад, и Эйдин начал понимать, откуда у Мадаленна была такая любовь к цветам: те были повсюду. Плющ обвивал мраморный фонтан, уже не бьющий, просто стоявший посередине внутреннего двора, маленькие розы росли у каждого мраморного портика наверху, перемешиваясь с привычной геранью, а ярко-красная бегония росла около клумб с очаровательным в своей дикости гибискусом. Один цветок гибискуса слегка надломился, и Мадаленна перевязала стебель носовым платком. Гилберт огляделся — высокие открытые балконы обрамлялись цветочными гирляндами, и у каждой арки стояло высокое кресло с мягкими подлокотниками. Тисовые двери комнат открывались прямо на веранды, однако из всех была открыта только одна дверь. Светло-голубые занавески легко трепетали от ветра, и, присмотревшись, Эйдин заметил белые стены и очертания туалетного столика.

— Это комната бабушки. — он услышал ее голос прямо за собой. — Она всегда держала двери на балкон открытыми, даже зимой. Говорила, что в комнатах всегда должен бы быть свежий воздух.

Ее глаза горели странным огнем; он не мог понять — была ли она счастлива или была готова заплакать. Тоска смешивалась с долгожданным счастьем, и Мадаленна сама покачивалась на ветру, как молодое дерево. Она глядела на фонтан, на небольшой стол в тени, на белые занавеси, и Эйдин понимал — все, что было для него только красивым домом, для нее хранило воспоминания. Мадаленна медленно двигалась из стороны в сторону, дотрагиваясь до цветов, осторожно дыша на стеклянный кувшин с водой, в которой плавали лимоны и не могла присесть ни на один стул, зачарованно глядя на ту комнату, где дрожали прозрачные занавески, ожидая, что вот-вот, еще несколько минут, и на балконе покажется фигура в кремовом платье. Но это была иллюзия, от которой становилось еще больнее. Эйдин знал это чувство — счастливое время ускользало от него, но он знал — еще немного, и он сможет его ухватить за воспоминания, а потом, если закроет глаза, пропадет там.

— Может быть, поедем?

Мадаленна посмотрела на него затуманенным взглядом, а потом потрясла головой, отгоняя опасный след иллюзий.

— Я бы хотела посмотреть, как все сохранилось в доме. Можно?

— Конечно.

Он пропустил ее вперед и уже собирался открыть дверь, как с той стороны дома послышались голоса, и они были явно неприветливыми. Эйдин вспомнил, что Фабио говорил об охране дома и о сиесте. Наверное, они потревожили чей-то покой, и теперь им необходимо было объясниться. Послышался звон ключей, и Мадаленна ухватилась за лацкан пиджака; на ее лице проступило знакомое ему упрямое выражение, и он усмехнулся — наследницу Медичи прогнать из этого дома будет не так просто. Он вышел вперед, закрыв Мадаленну собой, и сорвал осторожно цветок герани. Та пахла немного кисло, и на его руках осталось чуть красного цвета. В саду наконец-то появилась фигура сторожа, и Гилберт невольно изумился, когда увидел в руках вилы. Мужчина недовольно огляделся, а когда завидел их, сразу закричал:

— Fuori! Fuori da qui! («Вон! Вон отсюда!»)

— Милое приветствие. — проговорил Гилберт.

— Так вы понимаете итальянский? — в голосе Мадаленны явно была ирония, и Эйдин состроил обиженную гримасу.

— Мне казалось, вы лучшего мнения о моих способностях. Ascoltate! («Послушайте!») — он выкинул цветок и направился к сторожу, гневно размахивающему вилами.

— Fuori di qui, dannati turisti! Questa casa non c’è! No, no! («Вон отсюда, проклятые туристы! Этот дом не показывается! Нет!») — продолжал мужчина.

— Мистер Гилберт, — прошептала Мадаленна. — Он может напасть!

— Я вас умоляю. — отмахнулся Эйдин и вспомнил, как на итальянском будет внучка. — Ascoltatе… («Послушайте…»)

— Andate via di qui, o vi sparo! («Уйдите отсюда, иначе я вас пристрелю!»)

— Stà zitto e ascolti! («Да замолчите вы наконец и послушайте!») — не вытерпел Эйдин. — Questa casa apparteneva alla nonna di questa ragazza e ha tutto il diritto di essere qui! («Этот дом принадлежал бабушке этой девушки, и она имеет полное право здесь быть!»)

Мужчина хотел что-то еще крикнуть, однако слова Эйдина его отрезвели, и он замолчал, открывая беззвучно рот, как рыба. Мадаленна выступила вперед, и Гилберт заметил, как хмуро она глядела на сторожа, будто не защищал ее дом, а был варваром, разбившим все ценное. Эйдин уже собирался заново рассказать мужчине, кто они и почему сюда пришли, но тот поправил шляпу и радостная улыбка показалась на его лице.

— Maria. Maria Medici è tua nonna? («Мария. Мария Медичи — ваша бабушка?»)

Мадаленна кивнула.

— E Agnesa, è tua madre? («А Аньеза — ваша мать?»)

Мадаленна снова кивнула, и сторож просиял.

— Lei è molto simile a sua nonna, signora. Ci parlava spesso di lei, ci diceva quanto fosse bella. («Вы очень похожи на свою бабушку, сеньорина. Она часто говорила нам о вас, рассказывала, какая вы красавица.»)

Гилберт увидел, как Мадаленна вдруг повесила голову вниз, как будто бы ей не хватало воздуха, но когда он собрался осторожно подвести ее к скамейке, она выпрямилась, и Гилберт заметил, что щеки у нее стали мокрыми.

— È vero? («Правда?») — голос у нее стал хриплым. — Si è ricordata spesso di me? («Она часто вспоминала обо мне?»)

— Oh, sì, sì! Non c’è stato un giorno in cui non ci parlasse di lei, né ci mostrasse le sue foto. Non c’è molto da conservare, ma è sempre stata un tesoro. Nessuno poteva toccare la sua scatola, nemmeno noi. («О, да, да! Не проходило ни дня, чтобы она не рассказывала нам о вас, или не показывала бы ваши фотографии. Их не так много сохранилось, но все она берегла, как сокровище. Никто не мог коснуться ее шкатулки, даже мы.»)

Что-то горячее упало на руку Гилберта, и он взял Мадаленну под локоть. Ей ни в коем случае нельзя было быть одной, ей нужно было знать, что все это оставалось в прошлом, и даже если любимых больше не было, она все еще жила, и жизнь эта была прекрасна.

— Vorremmo vedere la casa. («Мы бы хотели посмотреть дом.») — взял на себя инициативу Эйдин.

— Certo che sì. In realtà non sono un guardiano, solo un buon amico di Maria, ma ti ho preso in giro perché ci sono così tante persone che vanno in giro, è un incubo! («Конечно. Я на самом деле не сторож, просто хороший друг Марии, а так накинулся на вас потому, что здесь так часто всяких бездельников ходит, просто кошмар!»)

— L’abbiamo capito. («Мы понимаем.») — ответил за двоих Гилберт.

— È un parente anche lei? («А вы что, тоже родственник?») — вдруг остановился мужчина и подозрительно взглянул на Эйдина.

— È mio marito. («Это мой муж.») — откликнулась Мадаленна, и Гилберт отчего-то улыбнулся; это слово звучало приятно. — Siamo venuti a trovare casa di mia nonna insieme. («Мы вместе приехали навестить дом моей бабушки.»)

— Oh, è fantastico, perfetto, per favore, venite qui. («А, ну это прекрасно, прекрасно, прошу вас сюда.»)

Они снова вышли к парадному крыльцу, но на этот раз столик уже не был пустым, и за ним сидело несколько женщин и одна девушка. Все они были в цветных платьях, по возрасту близкими к Марии. Они сидели, о чем-то весело разговаривая, однако из чайного сервиза ничего не пили, а только осторожно двигали от края стола, чтобы тот не разбился. Эйдин почувствовал дежавю. Их провожатый вышел вперед и гордо представил женщинам Мадаленну, «внучку дорогой Марии», и все сразу же заохали и нацепили очки. А Гилберт почувствовал, как его запястье сильно сжали. Мадаленна смотрела на одну чашку — перламутровую, с эмалированной розочкой на боку.

— Это моя чашка. — тихо проговорила она. — Мы вместе выбирали ее с бабушкой.

— Хотите чаю? — на ломаном английском к ним обратилась одна из женщин, и они из-за вежливости присели за стол; Мадаленна не отводила глаз от чашки. — Мы так много слышали о вас, Мадаленна. Мария так часто о вас говорила, так часто по вам скучала.

Гилберту захотелось треснуть кулаком по столу и крикнуть, чтобы все замолчали. Он видел, что под легкой тканью Мадаленну уже трясло, и она изо всех сил сжимала носовой платок. Неужели они не понимали, какую боль причиняли каждым словом, каждым выражением сочувствия? Что толку разговоров, как Мария любила свою внучку, если Мария уже мертва и таких же слов уже не сказать?