— Куда сейчас? — Мадаленна расправила газету и развернула путеводитель. — Мы с вами еще не видели фонтан Фонтебранда, помните, о нем еще упоминал Данте в своей «Священной комедии»?

— Да, конечно, — Гилберт осторожно вывернул руль, и колеса мягко покатились по земле. — Но я хотел бы устроить небольшой сюрприз.

— Сюрприз? — она сняла очки и удивленно посмотрела на него. — Что вы задумали, мистер Гилберт, учитывая, что скоро начнется сиеста? Мы же никуда не попадем?

— Немного терпения, и вы все узнаете. — он несколько раз повторил про себя, что не совершает ошибки. — Я расспросил местных жителей, и они посоветовали мне одно замечательное место.

— Какое?

— Положитесь на меня. — помолчав, ответил Эйдин и сжал ее руку. — Пожалуйста.

Мадаленна ничего не сказала; ему показалось, что в глазах у нее промелькнуло знакомое выражение, но потом на лицо упала тень от газеты, то снова стало непроницаемым. Возможно, она почти догадалась, но не хотела, чтобы ее надежды действительно стали настоящими — тогда от них никуда нельзя было деться и пришлось бы смотреть на них без того приятного света, который подсвечивал все иллюзии. Но Мадаленна кивнула, и автомобиль тронулся. Гилберт махнул на прощание мужчинам за столиком, улыбнулся Фабио, и машина въехала в тенистую улицу.

План, который нарисовал его новый знакомый, оказался вполне понятным. Две параллельные друг другу палочки обозначали дорогу, а стрелки куда надо было поворачивать, и через несколько минут они без плутаний выехали на дорогу. Их путь из Милана в Сиену проходил мимо моря, и они смотрели на синий залив, голубое небо и пытались найти точку, где небо и море расходились, но напрасно — они сливались воедино. Дорога к дому Флавио Медичи была другой. Песочно-желтая, она поднималась извилинами к высоким горам, откуда было видно и оранжевые крыши домов, и белый камень стен, и солнце, по утрам светящее в каждое окно дома, а по вечерам, садившееся в эркерах на втором этаже. Поля вспаханных виноградников тянулись длинными полосами светло и темно-зеленого далеко-далеко и тянули за собой запах молодого вина. Здесь все было зеленым, все переливалось этим цветом, все начиналось от него и заканчивалось, даже желтый песок и красные маки светили опалово-зеленым на свету, и от этого дышалось как будто бы легче. Старые развалины часовен и крепостей зияли своими дырами на каждой мили дороги, и они присматривались к этим свидетелям, которые, возможно, стояли тут уже тысячу лет. А вдалеке все окаймляли собой горы, казавшиеся черными на голубом небе. Они стояли не в ряд, некоторые выпирали вперед, другие оставались позади — как зубцы на садовых граблях, но куда бы Гилберт не посмотрел, он везде видел темные пики гор, и он сам не мог понять, что чувствовал — восторг или необъянимое волнение.

Мадаленна ничего не говорила, она только смотрела на дорогу и мяла в руках платок. С ее лица не сходила все та же мечтательная улыбка, которой он радовался с той минуты, как их машина въехала в Сиену. Ее улыбка была другой, она была даже не похожа на ту, которая сияла в Милане — Мадаленна наконец вернулась домой, и Эйдину оставалось только догадываться, как нужно было ломать ее, чтобы это сияние пропало, и на все в мире она принялась смотреть с угрюмой мрачностью. Мадаленна глядела на каждый поворот дороги, трогала мягкие листья, а когда автомобиль останавливался на несколько секунд, аккуратно срывала ветки деревьев и прикрепляла их к платью. Когда автомобиль остановился, пропуская стадо овец, Эйдин почувствовал легкое прикосновение к воротнику своей рубашки, и в следующую секунду там уже невызывающе клонилась к пуговице оливковая ветвь.

Когда, судя по плану, они почти подъехали к холму, после которого шла дорога к дому Медичи, Эйдин остановил автомобиль и машинально сорвал лист кипариса. Он не мог просто привезти ее к дому ее бабушки, открыть дверь и попросить пройти вперед. Это было слишком жестоко, и, честно говоря, он не имел на это никакого права. Гилберт надеялся, что Мадаленна узнает родные места, но она только смотрела на цветущие холмы невидящим взглядом и улыбалась. Гилберту показалось, что вместо карты у него в руках нож. Но ей нужно было сказать, ее нужно было подготовить, чтобы она не упала в обморок, когда увидит знакомые стены и почувствует один запах — дома, который у нее отняли. Эйдин подобрался и повернулся к ней.

— Мадаленна, я хотел вам кое-что сказать.

— Что случилось? Вы все-таки заплутали?

— Нет, я… — но Эйдин не договорил.

— Как странно, — перебила она его, смотря вдаль и заплетая из длинных травинок косичку. — В Тоскане все так похоже друг на друга. И холмы, и дома, и даже те виноградники, — она махнула рукой вправо. — Правда, ведь они все похожи, словно вылеплены из пластилина? Такие маленькие, такие миниатюрные.

Эйдин кивнул.

— И виноградники точь в точь такие же, какие были у прадедушки. У прадедушки Флавио, — она начала увлеченно рассказывать. — Было свое большое хозяйство и дом, белый, длинный, высокий, похожий на тот… — она указала на край особняка, высовавывшийся из-за угла.

А потом вдруг ее улыбка пропала. Мадаленна сначала взглянула на него, а потом в глазах появилась тревога. Она вся подобралась, словно готовилась отразить удар и провела рукой по лицу, будто снимая надоевшую вуаль. На минуту она вся одеревенела, и руки сжали газету так сильно, что Гилберт услышал треск порванных страниц. Мадаленна не смотрела на него, не смотрела на дома, она глядела вперед, и, казалось, видела нечто, скрытое от посторонних глаз. Она видела себя ребенком, видела своих близких, он попала в свое прошлое, но как бы себя Гилберт не ругал, Эйдин бы не позволил ей там застрять — он мог вытащить ее наружу. Над ними пели птицы, стрекотали жаворонки, а автомобиль все так и стоял на горе, балансируя. Одно ее слово, и он повернет назад.

— Я пойму, если вы не захотите со мной общаться, — начал он. — Я пойму, если возненавидите. И я прошу прощения за то, что самовольно принял такое решение.

Мадаленна дернулась и что-то тихо проговорила на итальянском; он и правда совершил ужасную ошибку, и исправить ее было никак нельзя. Он снова завел мотор, однако почти повернул руль в обратную сторону, на его запястье легла ее рука, и он услышал негромкий голос:

— Не поворачивайте.

***

Подъездная аллея к дому была обсажена все теми же кипарисами и засыпана желтым сухим песком, который хрустел под колесами. Тонкие кованые ворота были открыты, и на секунду Эйдин позволил себе подумать, что они могли ошибиться с адресом, но взгляд Мадаленны говорил, что они в правильном месте. Дом, казавшийся белым из-за холма, оказался на самом деле бледно-желтым. Настоящее итальянское палаццо, не такое огромное и безвкусное, как дом Хильды Стоунбрук в Порсмуте, но достаточно большое, чтобы здесь могла жить счастливая семья. Аллея заканчивалась высокими апельсиновыми и яблочными деревьями, и хотя еще не был плодовой сезон, запах фруктов стоял на все поместье. Сухим гравием была посыпана дорожка, ведущая к дому, однако бледно-желтый фасад не показывал никаких семейных тайн — все было скрыто за еще одними воротами, ведущими в сад. Дом стоял на возвышении, и с веранды наверняка открывался прекрасный вид на все долины. Аккуратные римские колонны поддерживали барочные балконы, а те были обвиты наполовину плющем. Гилберт вполне мог себе вообразить, как по этим дорожкам бегали дети, срывали лимоны и яблоки с веток деревьев, а потом на веранде варили варенье. Мадаленна, вероятно, вспоминала то же самое, и улыбка боролась со слезами, отчего ее глаза блестели как вода. Она медленно смотрела по сторонам, дотрагиваясь до плетеного кружева ворот, касаясь длинных деревьев и улыбаясь магнолиям, которые сгибались над одним столом, стоявшим прямо посередине с одним стулом.

— Пойдемте? — он предложил ей руку, и Мадаленна рассеянно приняла ее.

— Я помню этот стол. — ее шаг было немного неровным — она постоянно оборачивалась. — Дедушка Флавио всегда сидел за ним, когда строгал что-то из дерева. А за тем балконом, — она указала наверх. — Всегда была комната мамы, она никогда не была закрыта на ключ. У дедушки вообще все комнаты были открыты.