— Куда теперь? — он посмотрел на табличку и снизил скорость.

— Теперь поворачивайте направо. — уверенно сказала Мадаленна. — Так мы с вами попадем на главную улицу.

Гилберт послушно повернул направо и неожиданно нажал на тормоз, когда несколько молодых людей выехали перед ним на велосипедах. Он нажал на клаксон, но в ответ услышал только довольный смех.

— Туристы, — пожала плечами Мадаленна. — Что с них взять?

— Туристы? — выгнул бровь Эйдин, и они рассмеялись. — Значит, по-вашему, я похож на итальянца?

— Были бы, если не этот галстук.

— А что не так с галстуком? — недоуменно посмотрел Эйдин на аккуратный узел из черно-белой ткани. — Хороший галстук, даже могу сказать — замечательный.

— Действительно замечательный, но слишком педантичный. Для вас.

— А вы могли бы выбрать лучше? — прямо посмотрел на нее Гилберт, и та, отвернувшись, улыбнулась.

— Могла. И могу. Только дайте срок. Вот! — внезапно воскликнула она, и он от неожиданности вздрогнул. — Остановитесь здесь. Лучшего места в городе вы не найдете.

Недовольно косясь в ее сторону, Эйдин прилежно остановил машину около тротуара, и, удостоверившись, что никаких знаков, запрещающих парковку, не было, он выключил мотор. А потом посмотрел наверх и улыбнулся. Это была самая настоящая Италия, средневековая, хранящая в себе наследие Римского легиона и храбрых сражений. Это была крепость Медикеа — старинная башня сторожила вход в город. Из красного камня, поросшая в некоторых местах мхом, она выглядела так, словно сошла с картины исторического романа о рыцарях, ищущих Священный Гроаль. Эйдин подошел поближе и положил ладонь на камень — тот было теплым от солнца, и он почувствовал связь всех тех поколений, которые уже тысячу лет жили в Италии.

— У вас поразительная страна. — проговорил он, глядя на длинную стену, которую венчал Сиенский собор.

— Не могу не согласиться. — улыбнулась Мадаленна. — Пойдемте, я вам покажу город.

Гилберт предложил ей руку, и она не отказалась. Они вошли в настолько маленькую улицу, что, если бы к ним захотел присоединиться кто-то третий, ему бы просто не хватило места. Этажи желтых домов не были такими высокими, но сами дома были такими длинными, а пятые этажи — вытянутыми, напоминавшие бойницы, что создавалось ощущение, будто они бродят в средневековом замке. Поднявшись по трем каменным ступенькам они оказались в импровизированном тупике — улица заканчивалась дверью, и единственные первые этажи были обсажены диким шиповником и плющом. Мадаленна легко толкнула дверь, и они оказались на большой площади.

— Это площадь Дель Кампо. — торжественно объявила Мадаленна и вышла вперед. — Проходите, не стесняйтесь.

— Благодарю.

Площадь напоминала все итальянские площади разом. Построенная кругом и обсаженная миниатюрными зданиями с арочными окнами, она, однако, была меньше Миланской и для Гилберта куда более уютной. Он вполне мог себе вообразить, как в Средние века здесь бегали лавочники, кричали шуты, и распевались песни. Он запрокинул голову, рассматривая башню Торре-Дель-Мандже. Большие белые часы показывали начало двенадцати, и, вероятно, они пропустили тот момент, когда били в большой колокол, возвещая начало нового часа. Они недолго задержались на площади, рассматривая высокую башню и сразу направились в еще один переулок. Улицы, фонтаны, кусты гелиотропа и всюду тонкий аромат апельсина — в этом и была Сиена. Гилберт рассматривал старинные фрески, спрятанные в углах домов, прикасался к тысячелетним камням и не мог прогнать мысли, что все было именно так, как и должно было быть.

— Куда вы меня ведете? — поинтересовался Гилберт, наблюдая за тем, как Мадаленна куда-то целеустремленно шла.

— Увидите. — она повернулась, и он заметил огоньки в ее глазах. — Поверьте, вы оцените.

Несколько раз они свернули по брусчатым улицам, задержались, пропуская повозку с цветами и яблоками, а потом они повернули в какой-то переулок и оказались около небольшого охрового здания, простой постройки с двумя миндалевидными арками. Всего несколько секунд назад они были на оживленной улице, наполненной туристами, экскурсоводами, а сейчас он стоял под тихими сводами, и тишину нарушал только шелест молодой листвы. Мадаленна выпустила его руку и молча прошла в одну из арок. Гилберт последовал за ней. Спустившись по каменным ступеням, он отряхнул брюки, а когда выпрямился, восторженно выдохнул. Это было искусство в чистом виде. Мраморный бассейн, наполненный светло-голубой водой, был вырыт прямо посередине квадратного зала. Светло-серые колонны уходили под своды потолка, выложенного мозаикой, изображавшую Мадонну. Синие, темно-зеленые, красные кусочки сливались в гармоничную картину. Сколько мастеров было в этой Италии, в этой Тоскане, который так и остались неизвестными? Поднялся ветер, и вода, было бледно-голубая, вдруг стала зеленой. Лучи солнца сверкали на белом мраморе — это было настоящее искусство, передать которое не мог ни один художник.

— Как вы нашли это место? — он повернулся к Мадаленне; та рассматривала что-то в воде.

— Не я. — ответила она. — Это мой отец. Он как-то раз показал мне его, когда мне было пять, и с тех пор я прибегала сюда во все наши поездки. Здесь слишком красиво, правда?

— Правда. Теперь я понимаю, почему… — начал он и сбился.

— Почему что?

— Почему вы стали такой, какая есть. — закончил Гилберт; он боялся, что его комплимент смутит Мадаленну, но она только стала еще серьезнее и посмотрела на воду.

— Значит, во всем виноват «Новый Овиль». Это название источника, — пояснила она.

Он не знал, сколько времени они просидели около мраморного бассейна, но когда по всему городу разнесся звон колокола, она вдруг подскочила на месте и взяла его за руку. Осоловело мигая, Эйдин посмотрел на нее, но Мадаленна только поправила его галстук и рассмеялась.

— Пойдемте. Вы же обещали довериться моему выбору.

Они вышли снова на оживленную улицу, и, покрутившись на месте, Мадаленна довольно сказала что-то на итальянском и вошла в небольшой магазин. По виду, там продавали ткани, и не было никакого намека на готовые галстуки и бабочки. Однако ее это нисколько не смутило, и, подойдя к прилавку, она поздоровалась с продавцом и серьезно взглянула на цветные ткани. Мужчина средних лет, в белой рубашке и черном жилете как-то плутовато взглянул на Гилберта и попросил его подойти к зеркалу.

— Вот, — в отражении показалась Мадаленна. — Повернитесь ко мне, пожалуйста. Святые Небеса, — пробурчала она, развязывая галстук. — Кто так вам завязал узел?

— Я. — не без гордости ответил Эйдин.

— Понятно. — проворчав, она привстала на носки и искусно накинула отрез оливковой ткани на шею.

— Вы знаете, что в дружеских объятиях умереть гораздо легче? — пошутил Эйдин, но Мадаленна опять фыркнула.

— Язвительность кардинала Ришелье вам не идет. — она прилежно разгладила складки на ткани и завязала еще один узел.

— Это не язвительность Ришелье, это предусмотрительность Макиавелли.

— Эти господа не особо ценили дружбу.

— Ваша правда.

Ему нравилось следить за тем, как она точными движениями завязывала и развязывала конец ткани, чтобы галстук выглядел еще более элегантно, нравилось чувствовать тепло ее рук, видеть так близко, что можно было разглядеть отражение стекла в серых глазах, и, наверное, его взгляд был слишком пристальным, потому что Мадаленна мельком взглянула на него и отошла обратно к витрине.

— Как вам?

— А мне нравится. — на удивление галстук отлично сел.

Хозяин лавки о чем-то принялся разговаривать с Мадаленной, и Гилберт присмотрелся к своему отражению. Перед ним стоял все тот же идиот, который глупо улыбался этим же утром, но на этот раз он ничего не желал менять. Как бы это ужасно и безнравственно не было, но счастливым он начал чувствовать себя только сейчас.

— No, no, l’hai frainteso. («Нет, нет, вы неправильно поняли.») — донесся до него голос Мадаленны, и он обернулся.