— Семья барона Стоунбрук. — слова отца громко прозвучали над ее ухом, и она встрепенулась. — Эдвард Стоунбрук, Аньеза Стоунбрук и их дочь — Мадаленна Стоунбрук.

— Очень хорошо, сэр. — кивнул знакомый дворецкий Бассет и незаметно улыбнулся Мадаленне.

— Прошу вас, сэр.

Они вошли в зал, и электрический свет ударил в глаза. Мадаленна была тут не так давно, но весь дом, казалось, преобразился. Стал таким большим, богатым… Немного напыщенным и неуютным. По мраморному полу скользили красивые дамы в шелке и газе, черные фраки то и дело выдували дым из длинных сигар, а белые статуи древнегреческих богов балансировали так опасно, что Мадаленна напомнила себе не приближаться к ним. Нельзя было ступить на бело-черный пол, чтобы не оказаться на чьем-то подоле. Парадная лестница сверкала зелеными еловыми гирляндами, перевитыми золотыми огнями, а все колонным были увешены красными бантами. Но самым главным украшением была зеленая ель, с хрустальным ангелом на макушке. Она пахла лесом, снегом и праздником. Однако Мадаленна недолго осталась стоять в недоумении. Она слишком часто проводила эти праздники в Стоунбрукмэноре, чтобы бояться всех этих надушенных дам и господ, и, сняв пальто, она повернулась к успевшей оторопеть Аньезе. Мама чаще всего пряталась в комнатах, когда к ним приходили гости, или сидела на кухне, поэтому сейчас она глядела на все удивленно и немного отстраненно. Однако, как бы это не было странно, ее застенчивость приняли за великосветскую холодность и смотрели на нее с нескрываемым интересом.

Все знали, как жилось под крылом старухи Стоунбрук, и все с упоением читали истории из желтой прессы, как вся семья мечтала перетравить друг друга, и, как назло, никто не мог понять, что из этого правда, а что ложь — Эдвард был неизменно мрачен и необщителен, Аньеза не общалась с журналистами, а Мадаленна вечно никого не видела и проходила сквозь газетчиков. И теперь, когда вся семья была в сборе, все взгляды устремились на них. Но ей было не до этого. Она боялась и желала одновременно найти знакомую фигуру, услышать родной голос, и все внутри нее начинало шуметь и кипеть. Она сбросила пальто.

— Мама, — поймала она Аньезу за руку. — Как я выгляжу?

Миссис Стоунбрук помолчала, внимательно оглядев ее, а потом просияла.

— Замечательно, моя дорогая. Превосходно.

Мадаленна улыбнулась и уже хотела пойти вглубь зала, как отец вдруг осторожно взял ее под руку и отвел к небольшой пальме в кадке. Она непонимающе смотрела на него, пока по залу грохотал Штраус, а Эдвард все смотрел по сторонам и мял в руках какой-то сверток. Для рождественских подарков было еще рано, обычно в их семье дарили ровно в само Рождество, и от этого любопытство Мадаленны стало еще сильнее.

— Что случилось?

— Милая, я хотел подарить тебе это позже, но… — он повертел в руках коробку и взял ее клатч. — Но решил прямо сейчас. Вот, держи.

Блестящая упаковка исчезла в кармане его пиджака, и в руках Мадаленны оказался небольшой хрустальный флакон духов. Прозрачное стекло «Лалик» венчали два матовых белых голубя, и сквозь восковую печать, она смогла почувствовать знакомый запах персика и гвоздики. «Дух времени», Нины Риччи. Отец знал, что ей дарить. Этот флакон был вечным напоминаием о его любви к ней. Эдвард подарил их в первый раз семь лет назад. В четырнадцать лет, («почти что барышня»), он дал ей эти духи, поцеловал в лоб и сказал, что вернется тогда, когда духи закончатся. Мадаленна разрывалась между желанием сберечь их как воспоминание об отце и желанием поскорее вылить их, чтобы он вернулся. Последняя капля исчезла на ее руке в сентябре, и сейчас она бережно открывала тугой сургуч и проливала несколько капель только для того, чтобы напомнить себе о своих мечтах. Мадаленна больше не жила в мире иллюзий, она понимала, что ее мать попрощалась с отцом, и хотела бы она почувствовать хоть что-нибудь, но снова белая стена встала перед ней, и она с трудом улыбнулась.

— Спасибо, папа.

— Тебе нравится? — он искренне переживал.

— Очень. Я помню, как ты подарил мне их семь лет назад. Помню, как я тогда волновалась, вдруг разобью флакон. Это лучший подарок, папа.

— Ну и отлично. — повеселел он и вдруг поклонился. — Позвольте сопроводить вас на котильон, миледи.

Мадаленна рассмеялась, и они вышли из тени в пеструю толпу. Она не была дебютанткой уже как три года, и ей это нравилось. Первые выходы в свет были просто чудовищными — она постоянно волновалась, оглядывалась в сторону грозной тени Хильды и молилась про себя, чтобы только не упасть с высоких каблуков. Теперь ее рука лежала на локте отца, и пусть детская, наивная мечта, что приедет Эдвард, и все станет по-другому, исчезла, но любовь к отцу никуда не ушла. Их пара выглядела заметной на фоне всех остальных, она была единственной с таким взрослым кавалером; оливковый бархат придавал ее лицу некоторую взрослость, а отец — особый флер девятнадцатого века, словно Мададенна была героиней романа из девятнадцатого века. Они уже поднимались по лестнице, когда она почувствовала тяжелый взгляд, и волна дрожи прошла по ней, заставив остановиться на ступеньках. Мадаленна все еще боялась Хильды, но еще больше она опасалась того момента, когда все эмоции сегодняшнего дня вдруг поднимутся в ней и обрушатся. Главное, чтобы только не в момент вальса.

— Мистер Стонбрук, — раздался сзади нее знакомый женский голос. — Мадаленна! Рада вас видеть.

— Ее зовут мисс Стоунбрук, дорогая.

Мадаленна посильнее ухватилась за фрак Эдварда и постаралась согнать предательскую улыбку с лица. Вот он, тот, кого она так долго ждала, его голос, всегда вытаскивающий из ужаса и кошмаров, она желала слушать только его. Оперевшись на руку отца, она неспеша повернулась к Линде Гилберт в то время, как отец уже взял на себя роль светского человека. Он говорил что-то о прекрасном вечере, Линда ослепительно улыбалась ему, а Мадаленна старалась смотреть на кого угодно, только не видеть ласковой улыбки и лукавого взгляда.

— Как хорошо, что вы наконец вышли в свет, моя милая, — звенел колокольчиками голос миссис Гилберт. — Мы вас не видели так долго, где же вы прятали это скоровище, мой дорогой?

Странным было это светское общество — Линда Гилберт и минуты не была знакома с ее отцом, а уже звала его «дорогим».

— Мадаленна и миссис Стоунбрук не особо жалуют приемы, они больше любят жить за городом.

— Ну это же так скучно!

— Я бы возразил, любовь моя, жизнь за городом куда лучше, чем жизнь в Лондоне.

— Разумеется, для тебя.

«Любовь моя.» Мадаленна почувствовала, как жесткий корсет впился ей в грудь, и она едва не открыла рот, чтобы побольше вдохнуть. «Любовь моя.» Как же это, оказывается, было больно — слышать эти слова, обращенные к другой, не к ней. Эйдин был по-особому, жестоко красив сегодня — в черном костюме, в неизменном галстуке, немного ослабленном заботливой рукой, взъерошенными волосами. Голова у Мадаленна закружилась от ревности, и она пожалела, что надела бальные туфли. Не зря Бабушка выходила замуж не по любви, не зря она закрыла свое сердце на сто замков — ведь кто знал, что придется так страдать?

— Мистер Стоунбрук, — ее взяли под руку. — Позволите украсть вашу спутницу на несколько минут?

— Разумеется. — кивнул Эдвард.

Мадаленна чувствовала тепло его руки через шелк перчатки, и что-то новое пробудилось в ней, она вся загорелась одним желанием — быть рядом с ним, танцевать только с ним, смотреть только на него. Итальянская страстность, так долго сдерживаемая, наконец пробудилась в ней и едва не прорвалась наружу. Но не зря столько лет в ней это вытравливали, и Мадаленна осторожно высбодила руку, не замечая удивленного взгляда и повернулась к отцу.

— Извините, мистер Гилберт, но едва ли это благоразумно. — она снова подошла к Эдварду и механическим движением поправила ему галстук. — Я не хотела бы подвести хозяйку вечера, опоздав и сорвав весь праздник. Прошу прощения.

— Ну что вы, моя дорогая, — синий бархат мерцнул в отблеске свечей. — Вряд ли ваша непосредственность может что-то испортить.