Внизу хлопнула входная дверь, и она вздрогнула. Веселый голос Эдварда разнесся по всему дому, и Аньеза почувствовала, как невольно улыбнулась. Она не могла сдержать подступающего счастья, когда слышала его голос — глубокий, нежный, знакомый. Он всегда опаздывал на все встречи, и она все с той же радостью гладила ему рубашки за час до выхода, чтобы не потеряли свою форму, вешала к огню брюки, чтобы те не были холодными и душила его носовые платки одеколоном, чтобы он благоухал на несколько милей вперед. Аньеза слышала, как он быстро поднялся по лестнице, постучал в дверь Мадаленны, и, весело насвистывая, подошел к их спальне. Аньеза замерла. Эти минуты, возможно, были самыми важными в их жизни. Так же она волновалась только тогда, когда он привел ее в Стоунбрукмэнор и заявил, что теперь он счастливо женат. Сейчас им выдалась возможность выяснить правдивыми ли были его слова.

Эдвард постучал в дверь, и Аньеза метнулась к туалетному столику. Ее руки дрожали, когда она поправляла прическу. Он вошел в комнату, внося с собой неизменный запах «Привычки» от «Герлен». Аньеза помнила, как она сама покупала этот аромат в Мадриде, и от воспоминаний испанской весны тридцать восьмого года, ее охватило приятное волнение, и оно лишь усилилось, когда она почувствовала его объятия. Все прошлые желания исчезли, кроме одного — стоять с ним всю жизнь, и пусть происходит все, что угодно, ее это не будет волновать. Она почти забылась, когда внизу вдруг раздался громкий голос Мадаленны, и она очнулась. В холодности ее дочери, в ее замкнутости и затравленности, во всем этом была ее вина, потому что пятнадцать лет назад она решила забыться, и переложить все заботы на плечи маленькой девочки. Больше такой ошибки она повторять не собиралась. Аньеза улыбнулась их отражению и, глубоко вдохнув, отодвинулась от поддерживающих рук.

— Нам уже скоро выезжать?

— Как сказать, — он посмотрел на часы. — Котильон начинается в восемь, но, полагаю, у нас есть тридцать минут в запасе, там всё равно все будут только друг с другом разговаривать, а представление начнется где-то в девять. Так что, у Мадаленны уйма времени. Кстати, — он поправил в отражении бабочку. — Что это за ее безумная идея, чтобы на котильон ее сопровождал я?

— Разве тебе не приятно сопроводить свою дочь на важный вечер?

— Ну что ты, разумеется, приятно, — Эдвард приосанился, и Аньеза едва сдержала улыбку. — Но мне казалось, что на такие вечера надо приходить с парой, разве нет?

— Мадаленна пока ни с кем не встречается.

— А этот ее Джон? Разве такой уж плохой вариант? Мальчишка, конечно, такой себе, но на один вечер сойдет.

— Эдвард, — сухо ответила Аньеза. — Я не думаю, что молодой человек, желающий зажать нашу дочь где-то в темном углу — хороший вариант.

— Хорошо, — он развел руками. — Можно было найти кого-то еще. Все-таки в свет принято выходить с поклонниками.

— А с каких пор тебя волнует, что и как принято в свете?

Эдвард промолчал и виновато потупил взгляд.

— И потом, — сменила гнев на милость Аньеза. — Думаю, ей было бы приятно с кем-нибудь пообщаться.

— С кем? — он выглядел изумленным. — Разве у нее есть друзья в свете?

— Она хорошо ладит с мистером Гилбертом.

Украшение слишком давило на шею, и Аньеза постаралась немного ослабить цепочку, но ничего не получалось. Эдвард вскочил с дивана и в минуту его руки коснулись ее шеи.

— Со своим профессором? — его брови выгнулись. — И ты полагаешь, что это нормально?

— Что плохого в том, что они общаются?

— То, что он старше ее чуть ли не на тридцать лет. То, что он ее профессор. А с профессорами обычно не ладят, а спорят из-за оценок.

— Они и спорят. — Аньеза встряхнула норковое манто. — Об оценке искусства.

— Дорогая, ты понимаешь, что я имею в виду. — он нахмурился и ослабил бабочку. — Мадаленне нужно общаться со своими сверстниками, а не… — он погляделся в зеркало. — А не с моими ровесниками.

— Милый мой, — она постаралась улыбнуться. — Для того, чтобы твоя девочка общалась со сверстниками, у нее должно было быть другое детство. А после общения с твоей матерью… — она замолчала и подобрала подол платья. — После смерти Эдмунда, после смерти Марии, она постарела на десяток лет. Нам стоит признать, мы опоздали.

— Они ведь так и не поладят с Хильдой, да?

— Не думаю, что они вообще когда-то могли.

Эдвард выглядел таким несчастным, что у Аньезы сжалось сердце. За эти пятнадцать изменилась вся их жизнь, но он начал понимать это только сейчас, и она никак не могла в этом помочь. Ему стоило больших трудов признать, что его мать не была монстром, а просто равнодушным человеком. В нем шла борьба, и только от него самого зависело, какая часть выиграет — Эдмунда или Хильды.

— Но ведь все может измениться. — она сглотнула и мысленно прочитала «Аве Марию» на итальянском. — Нам же необязательно страдать всю жизнь.

— О чем ты? — рассеяно спросил Эдвард.

— Знаешь, — Аньеза стиснула руки под манто. — Я много думала о том, как мы жили в последнее время, и… Одним словом, я нашла работу. Флористом.

Два уголька выскочили из камина, а Аньеза вдруг увидела в полыхании огня солнечную Тоскану, мокрый белый парапет, брызги лунного света, свою мать, себя под подвенечным покрывалом, Эдварда в темном костюме, такого молодого, с челкой, то и дело спадавшей ему на глаза. Аньеза видела всю свою жизнь, видела все несчастья и минуты радости и ждала. Одного ободряющего слова, одного понимающего взгляда. Это была настоящая лотерея, она стояла на пирсе около светящихся автоматов, и на кону была ее любовь к единственному человеку. Эдвард повернулся к ней; ее руки стали холодными.

— Работа? — он усмехнулся. — Флористом? Как сентиментально, дорогая. И зачем тебе это нужно?

Это был проигрыш. Железные крюки разжали дорогую ей игрушку, и Аньеза почувствовала, как сводит скулы от настойчивой улыбки. Она все еще улыбалась, так сильно, что красная помада расплылась на губах и попала на кожу. Наверное, судьба впервые начала ей благоволить, но отчего-то сильно хотелось плакать. Солнечная Тоскана, белый парапет, яркое солнце… Разве это когда-то было?

— Да так, — она поправила прическу и сняла ожерелье. — Так что-то придумалось.

— Аньеза, дорогая, — он подошел к ней и заглянул в глаза. — Ты же не обижаешься?

— Нет, конечно. — она замотала головой. — Нет, что ты.

— Просто зачем тебе это? — ее муж будто уговаривал самого себя. — Мы ведь и так неплохо живем, да?

— Конечно. — улыбнулась она. — Разумеется.

— Ну, ты правда не обижаешься? — он нежно провел рукой по ее щеке, и Аньеза едва сдержала слезы. — Я не хотел задеть тебя, правда.

— Я очень люблю тебя, Эдвард.

«Прощай, мой дорогой»

Может быть в ее глазах показалось что-то странное, потому что он вдруг дернулся и захотел было что-то сказать, но в этот момент на лестнице раздался топот, и в следующую секунду в спальню влетела Полли, вся растрепанная, красная, с таким выражением ужаса в глазах, что они оба замерли.

— Что, Полли? — сказала Аньеза. — Что случилось?

— Мадам… — всплеснула руками горничная; она никак не могла выговорить ни слова. — Там Мадам… Мисс Мадаленна…

— Что с Мадаленной?

— Что с Хильдой? — хором воскликнули они.

— Мадам трясет мисс Мадаленну! — наконец крикнула Полли. — Трясет и ударила ее! Моя бедная мисс Мадаленна, моя бедная девочка! Сэр, миссис Аньеза!..

Аньеза ничего не слышала, кровь стучала в ее ушах так громко, что ей казалось, будто начался ураган. Она едва слышала шаги Эдварда за спиной, чудом не сломала себе шею, пока неслась по пролетам лестницы, казавшейся такой длинной в эти минуты. Это была последняя капля, все перестало существовать для нее перед угрозой жизни ее девочки. Миссис Стоунбрук выбежала в гостиную и на секунду замерла. Хильда, вся багровая от гнева, трясла Мадаленну так сильно, что у той растрепалась вся прическа, и тщательно уложенные локоны падали на лицо и спину. Аньезу прошиб холодный пот, когда она услышала кашель своей дочери и поняла, что Хильда ухватила ее за шею. Крик, бормотание Фарбера, тщетно старавшегося разжать цепкую хватку своей хозяйки и белое, спокойное лицо Мадаленны, которая не плакала. Ее дочь удерживала руки Бабушки, но та скрежетала так, будто в нее вселилась нечистая сила.