Очутиться в больнице ему в тот период жизни почему-то вовсе не хотелось, хотя это и обозначало чистую уютную постель и халявное питание. Но это он приберегал на крайний случай, когда дела будут обстоять совсем скверно.

   Пока же второй на очереди мыслью после того, как он припомнил все события прошлого вечера, было желание узнать, как провел вышеупомянутый день Лукич. Это не помешало Янеку сначала направить стопы в редакцию своей газеты - Лукича он в любом случае не спаивал, в рот тому ничего не заливал, причем не только водки, а и вообще ничего съестного не приносил в подвал в последнюю декаду. Даже обещанный гонорар из обоих театров должен бы поступить только завтра. Короче говоря, Лукичу Янек был не сторож - и точка.

   Не сторож-то не сторож, однако он был нисколько не рад тому, что Лукич в подвале не ночевал ни в прошлую ночь, ни в следующую. Появился он только на третий день и со смехом рассказал, как очнувшись в морге, напугал там всех, начиная с санитара.

   - В морге? - изумился третий обитатель подвала, сосед справа. - Врешь поди?

   - Не сойти мне с этого места! - перекрестился Лукич. - Они только меня резать собрались, а я как вскочу, как закричу!

   (По правде говоря, тут Лукич слегка преувеличил - он просто пошевелился и застонал).

   - Ну а чего ж ты сразу домой не выдвинулся? - спросил Янек. - Мы за тебя здорово переволновались.

   - Так это... Они меня наверх повезли, в реанимацию, проверить, все ли у меня в порядке. Взяли анализы, и только тогда отпустили.

   - Врешь ты все! - недоверчиво прокашлял четвертый обитатель их "ночлежки", занявший место Петровича. - Не может быть, чтобы нынешняя медицина, да не смогла сразу определить, труп к ним доставили, или живого.

   Но Янек сразу поверил: не врет Лукич, не все медицина определить может. И медленно-медленно страх начал заползать в его до сих пор безразличное к Гамлетовскому "быть или не быть" сердце. Страх в нем рос, и рос, чтобы к утру превратиться в ужас. Янек боялся не смерти как таковой, и даже не вскрытия в морге на железном столе - он испугался быть похороненным заживо.

   "Только не это! - думал он, содрогаясь. - Только не летаргический сон! А ведь я чуть было не пожелал себе именно его! Говорят же: "поосторожней с желаниями, они имеют моду сбываться." Нет, нет и еще раз нет - не хочу!!!"

   Янек отчетливо понимал, что необходимо остановиться, и что-нибудь предпринять, чтобы чужие поминки не могли превратиться в его похороны. Потому что с таким же успехом он мог очнуться не на свежей могилке, а в выкопанной для кого-то яме под поставленным на его грудь чужим гробом. (а что - пьяные могильщики очень просто могли бы не заметить валяющегося внизу тела, если бы тело не шевелилось и оказалось присыпанным землей).

   Но как остановиться-то, если мозг требовал только одного - очередной порции алкоголя, и как можно чаще? Как было удержаться, за что зацепиться, если душу грыз чудовищный страх убить кого-то из знакомых неосторожным желанием? Это противоречие казалось вообще неразрешимым, ну разве что можно было бы покончить с собой быстро и махом. Однако на это, как ни странно, Янек пойти не мог - он был отчего-то уверен, что за ним следят его враги, просто мечтая дождаться, когда же он, доведенный до отчаяния, наложит на себя руки.

   Кроме того, был еще младший сын, с которым он расстался, поругавшись вдрызг - парень (для Янека тот до сих пор оставался сопливым пацаном) не шутя мог вообразить, будто это он виноват в доведении отца до самоубийства и это чувство могло бы испортить ему всю дальнейшую биографию. А, может, это просто говорил в Янеке инстинкт самосохранения, присущий всему живому?

   Именно тогда он и встретился снова с Мариной. Встретился совершенно неожиданно, поздним вечером, возле железнодорожного вокзала. Точнее, даже не встретился, а она сама подошла к ним с Лукичом, когда они шарили по торговым рядам в поисках "неликвида", что частенько оставляли им торговцы овощами и фруктами. И фраза, которая прозвучала из ее уст, просто ввела их обоих с Лукичом в ступор.

   - Вам, наверное, нужна закуска, - произнесла девушка, подойдя к сидевшему на пустых ящиках Янеку почти впритык. Только тут Янек увидел на спине у нее большой, доверху набитый рюкзак. Который она затем аккуратно сняла с четким намерением оставить его двум бомжам.

   - С его это вдруг так щедро? - с подозрительностью в голосе поинтересовался Лукич.

   Его подозрительность была более чем понятна - полноценное угощение, упакованное в абсолютно добротные, хорошие и почти новые рюкзаки на его долю не выпадало еще ни разу. Да и на Янекову тоже. Но в отличие от Лукича он за два месяца слежки успел досконально изучить дарительницу - та никогда не превышала лимит щедрости по отношению к нищим, а если и подавала им иногда, то либо пару десятирублевых кругляшков, либо какое-то небольшое количество продуктов, купленных в магазине.

   Да и выражение лица у девушки сейчас было такое, что его словно по горлу резануло - отрешенное, неподвижное. И голос ее прозвучал совершенно безэмоционально, как у зомби. Ну, то есть если бы зомби существовали и могли бы говорить. Затем из глаз ее покатились слезы - и это было красноречивее всего. Девушка явно задумала что-то не очень хорошее... и даже наоборот, черезвычайно плохое...

   - Я боюсь это открывать, - прошептал Лукич, показывая на рюкзак, когда девушка быстрым шагом рванула в темноту по направлению к набережной.

   - И не открывай, - отвечал ему Янек, также шепотом. - Ты покарауль-ка лучше провиант, пока кто-нибудь не позарился, а я побегу ее догонять.

   - Думаешь, девка самоубиться решилась? - сказал Лукич, опускаясь на ящик, с которого только что встал Янек.

   - Почти уверен. Спрячь-ка енту сумочку под прилавок и посиди тут. Спасем - глядишь, нам это в карму и зачтется.

   - Так бы и сказал, что она твоя знакомая, - буркнул Лукич ему вслед.

   Янек включил третью скорость и успел-таки перехватить девку как раз когда та уже занесла ногу, чтобы взобраться на перила мостового ограждения.