— Никакую природу он не воспевает!

В зале все замолчали, и очевидно было, что ныне все взгляды прикованы лишь к нам одним. — Да и кто вотще из поэтов воспевает природу, что за глупости! Он воспевает свои чувства! Он говорит, как больно, что девушка, которую он любил ранее, ответила на чувства его лишь позднее, когда то едва ли нужно было ему. В каждом стихотворении своём Сергей Александрович через звёзды, равнины и росы передаёт чувства свои и мысли — ведь так ему проще и приятнее.

Я замолчала. На меня устремились взгляды всех присутствующих — людей, не раз бывавших здесь, а потому навряд ли радостных произнесённым только что мною монологом. И хотя я села после сих слов на место, они то и дело посматривали на меня. Точно в подтверждение собственных сомнений, что мне пора покидать это общество, ко мне подсел молодой человек, улыбнулся и пожелал доброго вечера. Я ответила ему что–то нелепо–несуразное и побрела прочь.

— Постойте! — кричал он мне вдогонку, натягивая лёгкое пальто своё и, даже не застегнув его, выбежал со мною вместе на улицу. — Вы хорошо сказали, не в бровь, а в глаз, как говорится, — улыбнулся он. — Сергей Александрович не заслуживает такого гнусного обращения к себе и слов таковых… Вы что же, курите?..

Он помог мне придержать сигарету в дрожащих руках и прикурить и молча стоял и взирал, как изо рта моего выбивается пар; вероятно, зрелище курящей женщины — не самое приятное, что можно видеть в своей жизни.

— Я потому так говорю, что по странному стечению обстоятельств знаком с ним, — снова улыбнулся мне молодой человек. Я вздрогнула и только теперь обернулась к нему.

Он был немногим выше меня, темноволосый, с приятными и мягкими чертами лица. Когда улыбался, он каким–то особенным образом располагал к себе — качество, присущее отнюдь не каждому человеку. Из таковых в своей жизни я знала только Сергея, Майю и Алису.

— Откуда же вы знаете его? — стараясь сохранять равнодушие, спросила я.

— Нет, сначала вы ответьте на этот вопрос, — засмеялся он. — Мы не так часто ведём с Сергеем переписку, но, так или иначе, я ни слова не слышал о вас.

— Виктория, — сухо бросила я, для себя осознавая, что всё менее хочется мне общаться с этим человеком. «Вот докурю — и вернусь в отель!» — бесились в голове мысли. Незнакомый мне доселе человек долго молчал.

— Если вы та, о ком я думаю, то могу только принести свои извинения.

— И о ком же вы подумали? — я резко обернулась к нему.

— Если вы Виктория Фёрт…

Я вспыхнула и вместе с тем — замерла. Как–то ни к чему припомнились пушкинские строки: «Весть обо мне пройдёт…», каковые молниеносно отбросила я от себя.

— А вы? — я снова повернулась к нему, теперь уже докурив. Он точно читал по одному лишь лицу моему, и после сего вопроса весело засмеялся:

— Я считал, что вы докурите и направитесь прочь, но совсем не хотел надоедать вам. Моё имя Андрей, — и он протянул мне руку. То было непривычно и никак не вязалось с мужчинами из «Стойла», которые обращались с дамами как с чем–то небесным, если не сказать более — божественным, целуя им руки, воодушевляясь ими и сочиняя для них стихи, называя своими «музами», но думая при том при всём, когда же окончится сия глупая и позорная прелюдия. Улыбаясь как–то скомкано, отгоняя себя от того, чтобы не стиснуть зубы, я легонько пожала руку его, чем он остался вполне удовлетворён.

— Андреев в России много, — с намёком заметила я. — И откуда же вы знаете Сергея? Не припомню также, чтобы он рассказывал об вас.

— О, потому что наше с ним общение держится в основном на письмах, — улыбнулся Андрей. — А насчёт фамилии — Болконский, если то вам о чём–то скажет.

— Болконский! — здесь уж я не выдержала и засмеялась, прикрывая лицо рукою. — Простите! Неужто как у Толстого?! Даже удивительно, что повстречала я вас именно в Петрограде!

Он не разделил моей иронии, замолчал и принялся смотреть на залитое непроглядным туманом небо и набережную, каковые слились теперь почти воедино. Я смолкла. Мне стало совестно. И даже не столько от последних слов своих — за всё. Что я так отнеслась в самом начале к этому человеку, что не соизволила по–дружески отнестись к нему, хотя совершенно его не знаю. И как только я собралась попросить у него прощения за всё то, как из зала на воздух выбежал некто, подбежал к нему и что–то быстро заговорил. Андрей, даже не взглянув на меня, удалился. Ещё более при этом сжалось сердце моё горечью и тоскою.

Вечер был беспроглядным. В нём пахло сигаретами поздних прохожих и студёной рекою подо мною. Испорченное настроение было таково, что впору было утопиться, а алкоголь, который довелось мне едва хлебнуть, совсем расшатал как меня, так и нервы. Когда я подходила к «Интернационалу», я с изумлением заметила, что свет в моём окне включён, и вначале порешила, что мне чудится, после, присмотревшись, осознала, что забыла выключить его. Тогда я ещё более спешно ринулась к номеру своему, ощущая жар во всём теле, но, когда шла по коридору и увидела льющийся из–под двери свет, в нерешительности замерла, как если бы комната была не моей. Дверь скрипнула едва слышно, как только ключ оказался в наполовину ржавой скважине, а на той стороне мне послышались шорохи и какое–то движение. Я с мгновение замерла, пытаясь сбавлять тяжёлое дыхание своё, однако получалось плохо, и, когда под полоской света возникли уже чьи–то очертания, резко отбежала назад. Хмель спадал. И я надеялась, что то всё — лишь пьяные иллюзии, и ровным счётом ничего и никого нет по ту сторону комнаты, но, предотвращая все сомнения, дверь распахнулась. Я не видела, что за человек был за нею — я бросилась бежать со всех ног и сил. Это было тяжело и неприятно, на лестнице меня то и дело шатало от одного перила к другому, и, ежели бы не дамские галифе, в каковых было удобнее, нежели в платье, я не знаю, что и приключилось бы со мною. Позади всё ещё слышались дыхание и громкие шаги; даже, кажется, раз меня окликнули, но я бежала без оглядки, от страха не желая узнавать, кто является моим преследователем. Я ровным счётом не представляла, что делать, пока бегу, и, покуда хватало дыхания, сосредоточила все мысли свои не на скорости, а на том, чтобы вспомнить название заведения, где нынче читали стихи. На ум незамедлительно пришёл адрес, и я побежала быстрее, одновременно молясь про себя, чтобы новый мой знакомец Андрей был теперь же там. О том, чтобы взять экипаж и речи не шло — средства все, как назло, остались в номере «Интернационала», а на улице, меж тем не было совсем ни одного человека.

Петроград поглощали короткие сумерки. Я всё–таки удосужилась обернуться, но после поняла, что то было плохой затеей. Силуэт позади заприметил меня — в нём точно прибавилось сил, а поворот, каковой предстояло сделать на булыжной мостовой, я начисто пропустила, пытаясь поскорее скрыться от преследователя. Из–за того я выбежала не к знакомому заведению, где мне довелось быть ныне днём, а на какую–то просторную улицу, где каждого прохожего, несмотря даже на густой туман и сумерки, было непременно видно. Силуэт человека сзади появился в бликах фонаря. Я побежала в противоположную сторону и, надеясь поскорее оторваться, свернула к набережной. Нева также была в это время суток окутана дымкой, а потому не просто голубилась и желтела в свете фонарных ракет, а точно покрылась кисельной или молочной пенкою сверху. Я практически свернулась калачиком у одной из булыжных оград, глядя на воду. Дышала тяжело, но дыхание восстанавливалось и стало более тихим. Шагов также не было слышно. Я с облегчением выдохнула, поднялась с места своего и стремглав встретилась — глаза в глаза, с преследователем своим, но, не увидев толком ни лица его, ни цвета глаз нагнулась — правда, не по своей воле. Он приблизил меня к кромке воды, с силою сжимая сзади волосы, точно норовя вырвать их с корнем. Глупая попытка закричать, дабы привлечь чьё–то внимание, не увенчалась успехом — незнакомец, вероятно, хотел заговорить, а теперь, после этого, грубо окунул меня в холодную воду. Вначале она резанула мне лицо своим ледяным течением, окутала нос и защипала глаза, так что их пришлось из–за того мгновенно прикрыть, и вдруг пробралась в приоткрытый рот, о каковом вспомнила я слишком поздно. Я стала выворачиваться, биться и трепыхаться, но рука, державшая меня, была слишком сильна и не только не стремилась отпускать, но даже с новою силой, глубже, погрузила в воду. Я вздрогнула. Дыхание, едва восстановившееся от бега, ныне норовило вновь покинуть меня, и я совсем ничего не могла с тем сделать, а лишь бесполезно вдыхала ртом холодные струи всё попадающей и попадающей в меня воды реки. Глаза заволокла пелена, весь мир предо мною почернел, напоминая не подводный, а загробный, и глаза как–то сами собою стали закрываться.