За ужином Март пожаловался Волку, что общество Линаэвэн тяготит его.
— Ты добр и благороден, Март, а она этого не ценит. Отправь ее ненадолго вниз, пусть она поймет, от чего ты ее защищаешь. Уверен, тогда она станет другой. Нет-нет! Конечно, никто не станет ее пытать, лишь собьют с нее спесь.
***
Ночью к Линаэвэн пришли орки:
— Ты больше не готовишь, так и нечего тебе здесь делать.
Тэлэрэ ждала, что однажды ее уведут в подземелье, хочет того Март или нет: против его воли, или убедив беоринга, что это необходимо… Если уж его убедили самого участвовать в пытке эльфов, которых он совсем недавно жалел. Впрочем, Март и раньше не укорял палачей. С другой стороны, Линаэвэн сама желала разделить участь товарищей, сама желала уйти в подземелье. Вот и сбылось, и теперь нужно приготовиться к боли и терпеть.
Деву отвели вниз, в подземелье, но не в камеру, а на «площадь», куда выводили все тюремные коридоры. Эльдэ приковали за руки и за ноги меж потолком и полом, прямо напротив лестницы. Кирион и немного отдохнувший и подлеченный Эвегом Хэлйанвэ были посажены на цепь в соседних камерах так, чтобы они могли видеть Линаэвэн. А тэлэрэ стояла посреди залы, с поднятыми к потолку руками, не имея возможности отойти или сесть. Вокруг девы собралось много орков, всем хотелось развлечения.
— Линаэвэн! — два возгласа прозвучали почти одновременно, и две цепи (пленников приковали к стене за ошейники) натянулись. Эльфы надеялись не увидеть здесь посланницу, ведь она все это время жила наверху.
— Вы остались стойкими! — воскликнула тэлерэ. — Пусть же никто из вас не говорит и теперь, иначе вы причините мне зло: превратите меня в орудие в руках Темных, в ту, что вырвала из вас признания! Боль пройдет, а это останется.
— Если один из вас заговорит, все прекратится, — обещал Больдог, желая перебить слова тэлэрэ своими. После чего махнул парням: начинайте. На эльдэ разорвали одежду, оставив ее обнаженной стоять на всеобщем обозрении.
— Эльфки не выносят насилия, но поглазеть-то можно! — загоготал Больдог и отвесил тэлэрэ шлепок по попе. Другие орки улюлюкали в ответ и давали грязные комментарии, смысла большей части которых Линаэвэн не понимала. Да и был ли у них смысл, кроме желания оскорбить и унизить? Прикосновения орочьих лап и взглядов было мерзкими, унизительными, полными скверны. Дева прикрыла глаза… А затем вновь медленно открыла их под орочий гогот и насмешки. Ее охватило странное, почти неуместное в этом подземелье чувство. Она ощущала себя защищенной, словно и сами орки, и их взгляды и слова тянулись к ней и не могли коснуться. Ее незримо укрывало нечто помимо одежды… и ужас во взгляде сменился смесью недоумения и брезгливости к тем, кто не способен увидеть красоту, а видит только отражение собственной мерзости.
39. Птица и фэаноринг
Жертва отказывалась пугаться. И ее родичи тоже молчали. Но что, если продолжить?
Орки постепенно разбредались из зала по своим делам, а Линаэвэн так и осталась стоять посреди прохода.
Больдог знал, что стояние само по себе скоро превратится в мучение, но этого было мало. Линаэвэн должна была чувствовать унижение, отвращение и безысходность.
Проходящие мимо орки лапали эльдэ, хватая то за попу, то за грудь, то за бедра. Другие останавливались и не трогали руками тело, но зато, схватив за лицо или за волосы, говорили тэлэрэ, что бы они с ней сделали, будь она человеком.
— А вы, голуги, слушайте да смекайте, может, кто на кухне провинится, тогда мы вам все это на деле покажем.
***
Время шло, и чувство странной защищенности покинуло Линаэвэн. Она была беззащитна перед мерзкими тварями и содрогалась от отвращения, и не могла закрыться, уйти, заткнуть уши… разве что глаза закрыть, но это почти не помогало. Орки не унимались и становились все нахальнее и омерзительнее, и все труднее было терпеть их прикосновения и слова. Эльдэ тихо застонала, по лицу тэлэрэ текли слезы — не от боли, от безысходности. Линаэвэн знала, что она не забудет этого отвращения, не сможет теперь легко переносить чужие прикосновения, всегда невольно вспоминая этот страшный день; не сможет легко искупаться в реке… Хотя доведется ли ей купаться?
— Если вы ее убьете, а вы можете, вас самих казнят! — выкрикнул Кирион, пока Хэлйанвэ проклиная орков напрягал все силы, натягивая цепь и пытаясь вырваться.
— Убьем! — ржали орки. — Как бы не так! Знаешь, сколько здесь до нее побывало? Ха, мы знаем до какого предела можно идти. На опыте выяснили. Хочешь узнать, как?
— Вы знаете, как это можно остановить, — напомнил Больдог пленникам. — Боль пройдет, а то, что мы будем с ней делать, останется навсегда. Защитите ее.
Конечно, Линаэвэн сейчас горячо желала, чтобы все это кончилось — но не такой ценой! Больдог сбил ее с толку, обратив против нее ее же слова — боль пройдет, а память останется; это было правдой, и тэлэрэ не вмиг нашлась с ответом. «Не прибавляйте к одному злу другое, я все равно не забуду того, что со мною делали, а так вы добавите еще и то, о чем я говорила прежде», — хотела сказать Линаэвэн, но успела только:
— Не приба… — резкий удар по губам помешал ей договорить.
Эльфы в клетках были на взводе. Они помнили слова Линаэвэн, но разве сейчас ей не причиняли зло?! Деве, не готовой к издевательствам, вышедшей в путь безоружной и бездоспешной! Они, воины, должны были защищать ее! Для обоих пленников было нестерпимо видеть, как глумятся над тэлэрэ, и оба были готовы сейчас рассказать все что знают… но тинда оказался медлительней, а Хэлйанвэ горячей.
— Прекратите это, и я… скажу… — Хэлйанвэ начал почти с крика, но закончил тише и осмотрительнее. — Обещайте, что никогда больше с Линаэвэн не сделают подобного, и я скажу вам, что вы хотите.
— Никогда больше, — эхом отозвался Кирион. Иначе… ее отпустят сейчас, а спустя день или два повторят.
Линаэвэн пыталась остановить товарищей, но вновь получила резкий удар по губам.
— Скажи все, что знаешь, и с Линаэвэн так никогда больше не поступят. Скажи часть, и ее не тронут неделю. Более того, тебе позволят ее утешить: вишь, как дрожит всем телом и рыдает.
