1.

Сто тысяч лет назад, в девятом классе школы, мне нравился один мальчик. Его звали Виктор. Со всеми я изображала мизантропию и дурной характер, а с ним у меня пересыхало в горле. Вопреки мифам о мужчинах, они не все поголовно дураки, ничего не замечающие. Виктор дипломатично подарил мне шоколадку и спросил, буду ли я с ним гулять. Не знаю, какая селёдка вильнула хвостом в моей голове, но я решила показать себя во всей красе и довольно надменно объяснила, что я мизантроп, эгоист и очень избалованная девочка.

— Ну ладно,— сказал он и спокойно пожал плечами.— Нет так нет. Поищу другую.

Было бы враками сказать, что с тех пор я умница и веду себя так, словно я — это просто я. В тот момент я возненавидела весь свет и отдельно Виктора. Я довольно глупо смотрела, как он уходил от меня в закат навсегда. Я обвиняла всех, кроме себя. Через несколько недель, перечитывая свой же дневник, я отчётливо осознала, какая я дурочка с большой буквы. В выпускном классе мы с Виктором, впрочем, премило танцевали вместе, напились сладкого вина и, кажется, целовались, но потом очень быстро выветрились друг из друга, едва поступив в университет. Я настолько поумнела к выпускному, что поблагодарила его за своевременный урок. Он выпил ещё бокал шампанского и ответил, что спать хочется, а ещё весь вечер веселиться. И ушёл в ночь. Серьёзный был молодой человек, и иногда я по нему скучаю.

Дашенька в незначительном, но цветастом платьице по своему обыкновению сидела на полу, вытянув на полкомнаты загорелые ноги, и внимательно слушала меня. Выводы она сделала совершенно верные:

— После третьего бокала шампанского даже старые враги кажутся вполне симпатичными. Но я всё равно вас поняла. Будь собой, не изображай из себя невесть что, потому что люди поверят. А вдруг, если я буду изображать умницу и красавицу, люди как раз и поверят?

— Ты хочешь, чтобы я тебе опять наговорила приятных вещей.

— Конечно, Кристина Робертовна! Вы мой кумир, я ведь сто раз говорила.

— Двести.

— Ну, пусть двести,— миролюбиво согласилась она.— Зато я теперь знаю, куда я буду поступать.

— Куда?

— На факультет шпионажа, конечно. Если есть хоть маленькая вероятность, что вы там будете преподавать, то я не могу упустить этого шанса.

— Буду. Уже договорились, как приеду, бумажки подпишу.

— Отлично. Я буду ходить и задирать нос, что вас знаю, и мне все будут завидовать.

— Почему это тебе все будут завидовать?

— Потому что в вас все повлюбляются, уж будьте уверены,— пожала плечами девочка.— И будут просить меня устроить с вами свидание.

— Ну, в школе что-то за мной толпы поклонников не ходили.

— Ага, ага,— покивала Дашенька.— Ни Принцесса, ни Зомбий Петрович. Вообще ни разу и никто. И охранник краснел, когда вы мимо проходили. И мальчишки на партах ваше имя пишут раз в полчаса. До сих пор, прошу заметить, в летнюю практику. Потом стирают и снова пишут. Как барышни в девятнадцатом веке. И директриса вас терпеть не могла, а это главный показатель.

— Хватит меня смешить! — Я улыбалась так, что болели скулы.

— Да я просто заранее скучаю. У вас поезд уже через час, да?

— Да, пора уже собираться. Беги домой.

Девочка вскочила с пола.

— Кристина Робертовна, можно, я вас обниму?

— Как будто я хоть раз говорила «нет»,— я снова улыбнулась.

Дашенька крепко обняла меня, не глядя нащупала ногами босоножки в полутёмной прихожей и, помахав мне рукой, ушла.

2.

Буду учить их мимикрировать под французов, подумала я, устраиваясь на своём месте в середине вагона. Благо, с французами я знакома не понаслышке. Я была очень удивлена, когда меня пригласили работать на факультете шпионажа и сыскного дела — преподавать французский язык. И многозначительно пояснили: настоящий французский, а не по учебникам. Раздолье; и смутные опасения, смогу ли я. Но опасения жили во мне секунд шесть: авантюризм победил.

Я расправилась с постелью и полотенцами, поставила сумку вниз и тут же заварила себе кофе. На сутки с лишним нужно приучать себя к растворимому. Я взбила кофе с сахаром, капнув туда горячей воды, и добавила какао. Кипяток из титана, по ощущениям, был градусов под двести, и я опасалась расплескать ароматный кофе на голые пятки пассажиров. Почему-то люди в поездах всегда длиннее или толще, чем лавки, и компактные исключения вроде меня крайне редки.

Соседи, заворочавшись от аромата кофе, сначала настороженно принюхивались, а потом стали инстинктивно разворачивать шуршащие пакеты с курицей, яйцами и пирожками, повально наливать чай и раскладывать редиску с помидорчиками. В вагоне воцарились уют и гастрономическое умиротворение. Проводницы сердито бегали по вагону и ворчали, что кипятка на вас не напасёшься, а потом все туалеты займут. Я заметила, что проводницы сегодня не из тех, на кого хочется любоваться.

Свет в вагоне выключили раньше, чем я дочитала восьмую главу в книге про учительницу французского. Я сердито засопела и пошла за чаем. А что ещё делать, так рано спать я не привыкла. Проводница материализовалась из небытия и ещё раз напомнила о пользе экономии. Я упрямо налила горячей воды и, купая в ней пакетик с чаем, на ощупь отправилась обратно. Путь от моего места до титана с кипятком занимал тридцать два шага, я успела это выяснить ближе к полуночи. Обратно гораздо быстрее, потому что приходилось спасаться от внимательных проводниц. Меня в красных шортах и белоснежной маечке оказалось очень легко запомнить.

Надо мной проживала очень милая семнадцатилетняя девушка с бесконечными ногами, изящными руками и строгим личиком. Она взяла с собой в дорогу ботанический атлас и плюшевую собачку. Напротив — широкий в талии усатый мужчина, папа этой самой девушки и ещё одного беспокойного молодого человека лет девяти. Молодой человек успел два раза чуть не свалиться с верхней полки на усатого папу, но невозмутимый папа вовремя заталкивал его обратно наверх. Время от времени он снабжал детей едой в специально упакованных пакетиках — чувствовалась заботливая женская рука, или даже две, собиравшие всех в дорогу. Пока ещё не все заснули, я любовалась на девушку-соседку, прекрасную и высокую, как гладиолус, и на молодого человека, который слишком часто ходил за чаем мимо наших мест.

3.

В полуночной темноте в проходе возникла старушка. Она терпеливо тащила на выход огромную тяжёлую сумку. Первым моим порывом было вскочить и помочь ей, но внезапно я помимо своей воли подумала, что как-то очень спать хочется, и где вообще мужчины в вагоне, и осталось ей совсем немножко до выхода.

Спустя четыре минуты старушка возникла в том же направлении, но с другой сумкой, поменьше. Бедная, набрала тяжестей, медленно подумала я, задрёмывая и стыдясь того, что не встаю и не помогаю. К третьей сумке я пересилила себя и помогла донести вещи до выхода. Что можно было везти такого тяжёлого, как не слитки свинца и чугуна, не знаю, но сумка оказалась не последней. Пока я спускала поклажу на перрон полустанка, старушка принесла ещё одну сумку, средней тяжести. В точности такую, какая была у меня. Я не поверила. Но, спуская сумку вниз, запустила пальцы в боковой карман и нащупала свой паспорт. Вот же неугомонная старушка. Я не знала, сколько поезд будет ещё стоять на полустанке, поэтому забросила свою сумку назад и скорее кинулась к проводнице, пока хрупкое создание отправилось за очередной добычей. Проводницу я еле добудилась, и мы успели конфисковать у старушки все вещи (кажется, даже её собственные) и оставили на перроне.

Поезд тронулся. Бабушка одиноко и покорно стояла на пустом и узком перроне, и мне было по-дурацки жалко, что из её авантюры ничего не получилось.

4.

Наконец, глубоко за полночь, я засыпаю, и мне снится сон, который я вспоминаю потом в деталях, как вспоминают любимый фильм.

Я сижу голышом на своей полке в вагоне, закутавшись в простыню. Свежий ветерок из поднятого окна шевелит мне волосы и остужает ноги, на которые не хватило белой простынки. Вагон почти пустой, и передо мной, как на лекции, ходит Шахимат с указкой и кусочком мела, а за ним классная доска. Он говорит мне что-то и рисует на доске формулы, которые не имеют отношения к его речи — это просто для развлечения. Он читает лекцию на латинском языке, но слова я запомнила на русском; не знаю, как так вышло. Шахимат выпил слишком много рома, и его язык заплетается. Чтобы это не было так заметно, он и перешёл на латынь: