— Ты вообще не видишь, что она монстр? — шепотом спрашиваю я сквозь настилающие слезы.

Кристиан на мгновение закрывает глаза и смотрит куда-то сквозь меня.

— Знаешь, почему она так уверена в своем выигрыше? — он задает вопрос, изгибая бровь, намереваясь ответить на него сам. — Наши отцы договорились обо всем заранее, делая отбор лишь для формальности. Именно поэтому в числе отобранных девушек оказались азиатки и мулатки, — его лицо искажает горькая усмешка и одной рукой он нервно проводит по волосам. — Все же прекрасно понимают, что они не выиграют и их понабрали для массовки. Именно поэтому я с самого детства ненавидел день открытия отбора и свой двадцать третий день рождения.

Я пытаюсь нервно улыбнуться, совсем забывая об отеке верхней губы и тут же жалею об этом, слегка прикасаясь к ней ладонью.

— Прости, я тебе ничего не подарила на день рождения, — я виновно пожимаю плечами, опуская взгляд.

— Ошибаешься, — Кристиан поджимает губы, подавляя едва уловимую улыбку. — Ты сделала замечательный подарок мне на день рождения – пришла на отбор.

Я смущенно опускаю взгляд, пытаясь справиться с полыхающими щеками.

— Посмотри на меня, — он слегка дотрагивается двумя пальцами до моего подбородка и чуть приподнимает его. — Придет время, и я все обязательно расскажу тебе. Ты все еще доверяешь мне?

Я горько сглатываю, не отвечая на его вопрос, продолжая глядеть на него настороженным взглядом. На его лице появляется та знакомая мальчишеская улыбка, против которой трудно устоять.

— А знаешь, тебе идут пухлые губки, не думала их увеличить? — ухмыляется он, вставая на ноги.

— Оберг говорит, что королевские особы ничего не наращивают и не колют, чтобы быть максимально естественными, — сообщаю я, прикладывая практически растаявший лед к губам.

Кристиан удивленно приподнимает брови с легкой усмешкой на устах.

— А ты уже готова стать королевской особой?

— Что? — недоуменно спрашиваю я, делая вид, что не замечаю его вопроса.

— Что? — тут же отвечает он, подавляя смешок.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но боль, резко разливаясь по губам, не дает мне этого сделать.

— А, вот ты где, — раздается надменный голос Селены, входящей в лиловую гостиную. Она демонстративно перешагивает через капли крови на паркете и подхватывает наследника под локоть. — Мы с тобой недоговорили, ты забыл?

Она мельком бросает свой высокомерный взгляд на меня и презрительно хмурит брови, когда видит опухшую губу, творцом которой является ее собственная персона и заляпанные кровью ладони с белоснежным полотенцем. Я обвожу ее лицо подобным взглядом, останавливаясь на носу. Признаться честно, я опасалась, что расквасила ей пол лица, но на деле все обстоит куда проще. Ее нос покрывает едва заметная синева, которую можно заметить лишь людям с отменным зрением. Ну, ничего, меньше будет морщить свой носик от отвращения.

— Ах, да, я забыла, мне еще нужно попросить льда у шеф-повара, — отстраненно отвечаю я и встаю с дивана, замечая на себе пристальный взгляд Кристиана.

Стук моих каблуков об паркет заглушает щебечущий голос Селены, и я начинаю возмущенно громко дышать, стараясь не вернуться в гостиную и не наброситься на нее, как это сделала она час назад. Заворачивая в кухню, я замечаю едва уловимый лучик света от тусклой лампы, к которому неуверенно направляюсь. Каблуки заранее оповещают о моем визите и заходя вовнутрь кухни я обнаруживаю Аарона, сидящего за столом с бумагой и ручкой.

— Ты все еще здесь? — удивленно спрашиваю я.

— Кому-то же надо составлять меню на завтра, — с усталой улыбкой говорит он, оглядывая мое лицо. — Тебе уже лучше? Как губа?

— Все еще болит, и я пришла за новой порцией льда, — сообщаю я, кладя на стол сырое окровавленное полотенце. — Эта слегка попортилась.

Аарон встает, направляясь к холодильной камере и через несколько секунд возвращается с новым кусочком льда в руках, обтянутым небольшим белым полотенцем.

— Завтра после завтрака зайди на кухню, и, если меня не будет, попросишь поваров принести тебе лед, — говорит он, вручая холодный компресс мне в руки.

— Спасибо, — я коротко киваю, собираясь уходить.

— Все нормально? — звучит в воздухе тихий голос шеф-повара. — Выглядишь расстроенной. Принц что-то сказал?

Я блуждаю растерянным взглядом по полкам, кастрюлям и оставшейся мокрой посуде возле раковины, но только не смотрю ему в глаза.

— Завтра приедут телевизионщики и после выхода репортажа будет уйма вопросов по поводу моей опухшей губы, — сообщаю я, прикладывая лед к отеку. — Мне придется придумать какую-то впечатляющую историю, чтобы выгородить Селену. Не могу же я сказать, что случайно упала на ее кулак и поэтому я… немного расстроена.

Аарон подавляет глухой смешок.

— Ну, да, тоже верно, — он поджимает губы и берет ручку, усаживаясь на стул. — Уже поздно, не думаю, что Оберг будет рада застать тебя в моем окружении.

— Спокойной ночи, — коротко бросаю я и выхожу из кухни в темный коридор.

Проходя мимо лиловой гостиной с открытыми дверями и тусклым светом, падающим в коридор, я стараюсь отвлечь себя мыслями о завтрашнем дне, но даже сквозь звон каблуков до меня доносится наигранный смех Селены. Ускоряя шаг, я крепче сжимаю лед в руке, ощущая, как он раскалывается на мелкие кусочки внутри полотенца.

Я просыпаюсь с ощущением, будто мое лицо переехал поезд.

Причем пару раз он сдавал назад на верхней губе.

Лишь со второго раза я разъединяю губы с припекшейся кровью, ощущая нереальный отек сверху, которым сложно управлять. Срываясь с кровати, я бегу к зеркалу туалетного столика, чтобы рассмотреть свое лицо и это зрелище портит мне настроение на весь день. Я с трудом приподнимаю верхнюю губу из-за того, что мышцы лица всю ночь были в расслабленном состоянии и всей душой надеюсь, что в течение дня мне станет легче. Боль уже не такая острая, пульсация прошла, но вместо этого образовался масштабный синюшный отек, растянувшийся чуть ли не до кончика носа.

Руками я упираюсь об туалетный столик, опуская голову вниз. Громко выдыхая скорее от обиды и злости, чем от боли, я замечаю, как слезы прозрачной пеленой застилают глаза и первые слезинки уже приземляются на тыльную сторону ладони. Что если из-за своего состояния я не смогу выполнять задания, мне влепят выговор и мама получит лишь половину из всего пособия?! А что я ей скажу, когда она увидит меня в таком состоянии по телевизору? Ей сейчас совсем нельзя волноваться.

Все то время, пока я умываюсь и переодеваюсь в спортивную форму, слезы продолжают преследовать меня на каждом шагу. Почистить зубы для меня сегодня приравнивается к девяти кругам ада, поэтому я лишь ополаскиваю рот, вздрагивая при каждом уколе боли.

Я заставляю привести себя в порядок и выхожу на лужайку, где уже находятся несколько участниц в белых спортивных костюмах в ожидании тренера. Как только взгляд Ники падает в мою сторону, она сразу же подбегает с исказившейся гримасой от одного только вида моего лица.

— Выглядишь не очень. Что за опухшие глаза, ты ревела всю ночь? — констатирует она невеселым голосом. — Эли, твое лицо бледное как лист бумаги…

Я слегка прикрываю глаза, намеренно не отвечая ей на вопросы.

— Элизабет, ты освобождена от зарядки, — раздается приближающийся голос Ричарда. — Твоя горничная не сказала тебе?

— Я могу ходить пешком несколько кругов, — говорю я, пытаясь скрыть укол боли, который пронзает верхнюю губу каждый раз, когда я пытаюсь ею шевелить.

— Я тебя освободил и это не обсуждается, — твердо сообщает он, уходя в сторону участниц.

Тренер свистит в свисток, приближаясь к девушкам. Ника бросает на меня последний сочувственный взгляд и уходит вслед за Ричардом, оставляя меня в одиночестве. Несколько участниц бросают недоуменные и несколько сочувственные взгляды в мою сторону, а я хочу провалиться сквозь землю от этого ощущения.

Меня не будет на зарядке. Считается ли это отступлением, проигрышем или уклонением от обязанностей на отборе? Когда я иду в сторону дворца меня душат слезы обиды. Стыдно признаться, но в последнее время я ощущаю себя какой-то размазней.