удовольствием впитывая то новое, что мне рассказывала девочка о больнице.

И всё же, поспешность моего вопроса была обусловлена не столько праздным

любопытством, сколько желанием отвлечь Сашу от воспоминаний о прощании, которые

всегда на ней тяжело отражались. Это происходило нечасто, но в Могильнике

неизменно кто-то умирал, уходил навсегда, оставляя после себя пустую палату.

Маленькая англичанка не плакала ни разу, она прощалась по-другому, полностью

уходила в себя, подолгу оставаясь в потухшей палате. Провожала в последний путь

не тело, а душу. Не как ребёнок, как Вожак.

— В эту ночь сбываются самые заветные желания, сокровенные мечты. Или мысли,

страхи. Точнее, приходит избавление от страхов. У каждого по-своему.

— А почему ты ко мне пришла? — Невольно голос предательски зазвучал слишком тихо.

— Ты же мой друг, — как нечто естественное проговорила она, привычно фыркнув, — и я должна провести её с тобой.

— А как же Смерть?

Вам знакомо чувство, когда мать вас первым приласкала утром, обратила именно на вас свой взгляд, позвала в магазин вас, а не старшего брата? Если да, тогда вы

поймёте, какие чувства охватили меня в тот момент.

— Это Ночь, которая сбывается. Он встречает её вместе с Эстер. Я тебе нужнее, чем

ему.

Вопреки привычке, Саша не спешила скидывать тапочки и забираться на кровать. Она смотрела на меня, и в глубине синих глаз блеснули две хитрые звёздочки.

— Хочешь прогуляться?

Тогда я понял, почему Ночь зовётся той, которая сбывается. Не отрывая взгляда от

лучистых, сияющих глаз, в которых кружилось безумие, всплески мечты, тот самый

удивительный внутренний мир, что она дарила только нам этой ночью, маленький,

или большой, совершенно не важно. Ухватившись за крошечную, холодную ладошку, я

встал на ноги, не ощущая ни приступов боли, ни тяжести в теле. Мне не надо было

парить. Я делал шаги, сам, без помощи сестричек, не опираясь на неуклюжий

костыль. Шаг один, и второй. Это бы мой собственный рай, в котором мне довелось

полетать.

Порой, обращаясь мысленно вновь к той Ночи, я уверяю себя, что тогда ко мне пришёл удивительный сон. Довольно реальный, яркий, и именно оттого ему очень хотелось верить. И я верил. И верю. Тайно, обманывая даже самого себя каждый раз. Однако тогда мне впервые довелось узнать чудо, увидеть, почувствовать. Ночью, которая

сбывается, впервые уверовал в то, что я счастливчик, и мне всегда будет вести.

Саша, прищурив глаза с застывшей в них хитринкой, держала мою руку, постепенно раскачивая её, как при встрече. Не отрывала от меня взгляда, любопытством

наблюдая, как я чувствую Ночь.

— Пойдём?

— Куда?

— Гулять, конечно же!

Скинув с ног пушистые тапочки, неожиданно прыснув в ладошку, она ступила на пол голыми ногами, так же как я, словно изучая пол. Потянув меня за руку, она нараспашку открыла дверь. И я увидел детей. Множество, и все ходили, бегали. Кто-то

смеялся, двое парней сцепились на полу в клубок. Одна девочка, лет тринадцати,

с пламенными развевающимися волосами безостановочно кружилась по больничному

коридору с застывшей безумной улыбкой на остром лице. Трое детей, два мальчика

близнеца и черноволосая испаночка, все лет десяти, с зажжёнными восковыми

свечами подбежали к нам.

— Можно уже начинать?

Перед тем как спросить, они поклонились. Не мне, нет. Ей. И не похоже это было на простое приветствие, скорее, на дань уважения, преданность.

— Зажгите искры.

Дети побежали. Они с лёгкостью огибали пациентов, снующих в стиснутом полумраком коридоре, и, пока бежали, мальчики то и дело касались горящими фитильками стен. От чего те на миг возгорались синевой, я ахнул, испугавшись пожара, дёрнулся вперёд, но был остановлен необычно крепкой хваткой Саши. И тогда я увидел, и подумалось, что всё происходящее — красочный сон. Огни превращались в небольшие

мерцающие звёздочки, живые, словно спустившиеся к нам из поднебесья.

— А теперь главное правило Ночи, которая сбывается: после никто не

распространяется о том, что было, не предаёт обсуждению. Пойдем, посмотрим на

фонарики?

— Фонарики?

Да я был согласен абсолютно на всё, только бы жить здесь и сейчас, прочувствовать эту Ночь со всеми её чудесами.

Саша, посмеиваясь, крепко держа меня за руку, побежала к звезде, отливающей голубым блеском; сияние от неё разливалось по коридору, как по ночному небу. Не боясь, пятилетняя девочка прикоснулась к звезде, и та мягко замерцала быстрее, и

сквозь синее полотно света я увидел фонарик, созданный из железа и стекла.

— Присмотрись внимательней. — Улыбнулась Саша, подталкивая меня ближе.

Клянусь, сияние звёзд меркло перед искрой. Разгорающаяся всеми цветами, она играла, отдавая своё тепло и свет, переливалась с тихим звоном хрусталиков. Нечто

необъяснимое, нечто прекрасное, оно создавало мир, оно придавало ему блеск и

силу. Даровало рождение и неописуемое счастье, от которого не хотелось

отрываться.

— Пойдём.

— Но зачем?! — С удивлением воззрившись на Сашу, я не понимал, зачем уходить,

если возле искры можно провести вечность?

— Искры прекрасны. Но они не для людей, изредка лишь стоит отодвигать шторку и

заглядывать в бесконечность.

Девочка потащила меня дальше по коридору, и дальше, как бы не старался, не замечал искр, сверкающих внутри фонарика. И с неохотой, но флер, навеянный искрами,

исчезал. Казалось, я прозрел. Вновь видел коридор и свободно разгуливающих по

нему детей, тени на стенах, луну, появившуюся из-за туч.

— Почему они не подействовали на тебя?

— Ты знаешь, кто я.

Ответила быстро, словно нехотя. И теперь я видел, как она недовольно смотрит на звёзды, и с нашим приближением каждая уменьшает своё сияние. А также заметил, что

всякий ребёнок, встречающийся нам на пути, кланяется маленькой англичанке.

Тогда, наверное, я и начал понимать, кто она, и слово — Вожак, стало чем-то

большим.

— Куда мы идём?

— Взрослые редко гуляют в Ночь, которая сбывается. — Фыркнув, ответила Саша на

вопрос, да, не на тот, который я задал, но на который мысленно требовал ответа.

— А идём мы к синьору Кастехону. Поверь, Ночь не будет Той Самой, если мы не

отведаем его печенек.

Расслабленно улыбнувшись, нежданно захихикав, крепче сжала мою ладонь, и уже не обращая внимания на звёзды, значительно прибавила шаг, чуть ли не вприпрыжку побежав по коридору. Перед нами почтительно расступались, кто-то кланялся — Саша каждому отвечала лёгким кивком.

Из-за большой разницы в возрасте идти, к тому же быстро, было несколько неудобно, приходилось наклоняться, чтобы не держать ребёнка на весу. Но не хотелось

отпускать, к тому же, держала она настолько крепко, что выдернуть руку из

хватки казалось невозможно.

— Давай я тебя возьму на руки? — Слегка притормозив, она удивлённо подняла голову, взглянув непонимающе.

— Зачем?

— Так быстрее, — я чувствовал, что говорю неправильно, не должен, но видимо,

взыграло ощущение своего всемогущества, хотелось доказать маленькой англичанке,

что не просто калека, — к тому же, ты босиком, пол холодный.

— Серхио, не разочаровывай меня! — Фыркнула девочка, прибавляя шаг, — Это же

Ночь, которая сбывается!

Не стал уточнять, не понимая толком, как это связано. Но поспешил вслед за ней. Мы очутились у лестницы. Как интересно, тогда я не обратил должного внимания, а

сейчас, вспоминая, замечаю, что уходящие вниз ступени не были освящены блеском

звёзд, в отличие от полыхающей синевой лестницы, устремляющейся к небесам.

Этажом ниже жизнь оказалась совершенно другой. По крайней мере, этой Ночью. Коридор был украшен темнотой, из углов сквозила пугающая пустота, забирающая энергию из этого места. Тишина била по ушам своей бесстыжестью. Сложно описать чувства, охватившие мысли. Мрак словно обволакивал неприятной липкой субстанцией с