Клеймо.

Чего они добиваются? Тем, кто зарегистрировался, не найти приличной работы, жилья. Если и удается устроиться в каком-нибудь третьесортном месте, где не проверяют документы, прикрытие держится до поры до времени — пока люди вокруг не смекают, что отгулы удивительно точно совпадают с полнолуниями. Его вид и так обречен волочить существование в самой низине магического мира. Так теперь они собираются заклеймить добропорядочных невиновных людей, которые уже достаточно пожертвовали своей свободой, и не где-либо, а прямо на шее. С такой отметкой оборотней не будут пускать на порог ни одного заведения — кроме кишащих преступниками и тёмными магами притонов Лютного переулка, конечно. Да Министерство само толкает их на кривую дорожку, прикрываясь благими намерениями!

Когда он прочитал [и как они не побоялись этого слова] статью в первый раз, Римуса скрутило от истеричного смеха. Ведь чтобы выдумать столь абсурдный закон, надо быть либо очень тупым, либо сатириком. Но как ни присматривался, как ни вертел страницу, Римус не нашёл сноски вроде «статья носит исключительно юмористический характер», и тогда его скрутило уже от тошноты. Ну, а раздражение, естественно, не заставило себя долго ждать, разгоревшись в нём бессильным негодованием, и Римус не мог остановить ни его, ни себя — первым делом с утра возвращаясь к спрятанной газете и подкидывая в костёр всё больше дров.

Повезло, что в день матча Римус опоздал на завтрак и не застал пик обсуждения почты. Явись он вовремя, наверняка всласть насладился бы выкриками «правильно!», «так им и надо!», «отлавливать и убивать, как бездомных собак!» и так далее. Разумеется, его друзья такого бы не сказали и, скорее всего, не одобряли подобные меры. Но их неодобрение касалось только Римуса, вряд ли их беспокоила судьба других оборотней. По крайней мере, такое складывалось впечатление. Прочли, покачали головами и забыли.

Он не обвинял ребят ни в чем, им незачем принимать проблему пушистого меньшинства близко к сердцу, однако Римус пропускал её через себя раз за разом, закаляя в гневе сплав из противоречий.

Обсудить их с кем-нибудь необходимо, он понимал. Но единственный подходящий человек, который сейчас мог бы развеять сомнения, отсутствовал в школе уже с неделю. Римусу нужно было услышать Его позицию на этот счет. Услышать от Дамблдора — человека, за которым он намерен пойти — что он не поддерживает реформу Министерства. Сторону добра, получается? А у Римуса теперь язык не поворачивался её так назвать. Потому что, честно говоря, аргумент «на войне все средства хороши» — жалкая оговорка для очищения совести и не более.

Раздражение. Неутихающее, но контролируемое. Обложенное сырыми камнями, сдерживающими огонь. И всё бы ничего, сводись все его проблемы к блестящему нововведению в магический порядок.

Всё бы ничего, если бы вокруг костра, бережливо охраняемого Римусом, не полыхал неистовый пожар, распространившийся из другого источника. Римус поначалу не посчитал опасным этот огонёк, способный только одаривать теплом и светом. Ой, зря. Стоило отвернуться, порыв ветра разжег его до необратимых масштабов.

До, блядь, бешенства. И имя ему Сириус.

Впрочем, было бы чему удивляться. Если наступит день, когда Сириус перестанет выводить его из себя, то мир треснет, Земля остановится, а волшебники будут прислуживать домовым эльфам.

Не будем спешить, Лунатик. Не будем афишировать, Лунатик. Знай Римус заранее, на что подписывается, он бы дважды пересмотрел договор и докопался до каждой прописанной мелким шрифтом строчки.

Что в итоге получилось? Как изменились их отношения? Если вычесть четыре с половиной поцелуя [с натяжкой] за десять дней, включая два после матча, то вообще никак. Даже стало хуже. То есть Блэк проявлял к нему больше внимания за первый семестр! Ноль прикосновений, провокационных взглядов, инициативы, а держался он исключительно поближе к Поттеру, потому что не дай Мерлин кто-то что-то заметит и подумает.

Оставаясь наедине, они перетирали любые отвлеченные темы, и чтобы заткнуть Сириуса, достаточно было, конечно, всего лишь взять его за руку. И о да, он замолкал. Атмосфера менялась, наконец-то переставая быть «непринужденной», и Сириус позволял целовать его — бесспорно, сам получал удовольствие, но только Римус пытался хоть чуточку продвинуться дальше, например, переместить губы на шею, отзывчивый, соблазнительно прижимающийся к нему парень превращался в окаменелое бревно. Это было мило лишь первые три раза.

Когда Римус рискнул расспросить, что того настолько смущает, Сириус выронил сигарету и прожег себе джинсы.

Он уже успел сто раз пожалеть о своей шутке про дам. И Римус не был совсем идиотом, он ясно осознавал, что в ней и проблема. Вернее, в том незначительном нюансе, что они оба парни. Но идей, как правильно завести откровенный разговор, чтобы Блэк не выпрыгнул в окно, пока не намечалось.

Всё, до чего он додумался, это «давай не заморачиваться над распределением ролей и постепенно изучать тела друг друга, а там уже разберемся». Чем больше он проигрывал возможный после такого предложения диалог, тем четче прорисовывалась перспектива самому быть выброшенным в окно.

Почему всё так сложно? Почему таких проблем не возникало с Нейтом?

И вот этот вопрос был подобен сброшенной в очаг возгорания бочке с бензином. Как и само присутствие Нейта.

Если жизнь даёт нам людей для опыта, то, по-хорошему, жизнь могла бы не быть такой засранкой и подчищать их с радаров после выполнения своей функции. Намусорил — убери за собой. Проще простого же. Но Нейт не исчез, и, наверное, это паранойя разыгралась, но они даже когда встречались, так часто не пересекались в Хогвартсе. Серьезно, куда ни плюнь — попадёшь в префекта Пуффендуя! В Большом зале, на каждой перемене, в библиотеке. На Уходе за магическими существами они по воле насмехающейся судьбы оказались в паре — самые долгие полтора часа в жизни Римуса. И что бесило больше, тот вёл себя по схеме: я не я, хата не моя — воплощение приветливости, такта и безмятежности. Римус же — воплощение тернового куста с признаками невроза.

Белл был ходячим напоминанием обо всём, что ему хотелось забыть. Ходячей издёвкой. И вроде Римус отделался от нашёптанных в подкорку предостережений, но на их место пришли собственные, скажем, наблюдения. Несмотря на то, чем всё обернулось в конце, они с Нейтом встречались. А для описания их отношений с Блэком, скорее, подходил термин «друзья с привилегиями». Даже Макдональд со своим чутьем на флюиды ничего не подозревала. О чем-то же это говорило?

По идее, Римус должен довольствоваться «малым», тем более, полгода назад он и в самых оптимистичных мыслях не мог допустить такого расклада. Должен… но просто не получалось. И Римус не считал себя жадным собственником, он готов ждать Сириуса сколько потребуется [в конце концов, не привыкать], но, как показала практика, его неуёмных тараканов хлебом не корми, дай что-нибудь понакручивать.

Надежду вытравить мелких паразитов Римус оставил уже давно, и на этот раз пытался их хотя бы отвлечь, занять безумно увлекательными домашними заданиями, эссе, переключить внимание на приятные моменты. Срабатывало максимум на несколько часов. Или до прихода в Большой зал — тогда тараканы с двойным усердием возвращались к своему любимому занятию, а Римус с двойным усердием старался не скрипеть зубами, любуясь разворачивающимся представлением.

Хоть все и помирились, они так и остались сидеть в том же порядке. Раньше слева от Сириуса располагались Марлин и Мэри, теперь же — пятикурсники. Пятикурсницы. Пятикурсница. Головная боль, если точнее, но все звали её Эммелина Вэнс.

Несомненно, в борьбе за место рядом с Блэком пострадала не одна претендентка. И вот победительница — длинноногая блондинка с воздушными локонами и гладкой кожей — зубоскалила напротив Римуса уже в течение двух недель. В первую она особо не действовала на нервы — видимо, доказывала невесть кому, что отличается от обычной фанатки. Но вот уже с пять дней её смех заставлял Римуса всё ожесточеннее втыкать вилку в жаркое, а успевшие надоесть «ой, Сириус, я тебя задела?» побуждали воткнуть её себе в шею.