— Она не вернется сюда! — заявил Никлаус, уже отлично понимая, какая судьба уготована ему самому.

Можно было еще попытаться спасти Мери, Никлауса-младшего и, может быть, Энн. Что за идиот, кретин, животное! — в ярости осыпал он бранью себя самого. Никогда еще он не сдавался без боя! Он горько пожалел о том, что проявил нерешительность. Вот Мери — она бы ни на секунду не задумалась, она умерла бы, если бы понадобилось, с оружием в руках, но не покорилась бы! А он из страха за ребенка не решился… Эта Эмма де Мортфонтен уж слишком хорошо играла свою роль…

— Моя жена меня оставила, — нашел Никлаус формулировку.

Эмма с размаху дала ему пощечину, глаза ее метали молнии. Он и бровью не повел.

— За кого ты меня принимаешь, Ольгерсен? Чтобы Мери тебя оставила? Бросила свою дочь? Подумал бы, что болтаешь! Хватит! — выкрикнула она. — Мери подыхает от любви к тебе, стошнить может от этой любви! И все-таки ей тебя мало, как, впрочем, и меня было мало, раз уж она попросила своего бывшего любовника отправиться с вами на поиски сокровищ! — добавила она, размахивая перед носом у пленника измятым письмом.

По лицу Никлауса пробежала судорога. Мери ничего не сказала ему об этом послании. Но он тут же понял, почему не сказала. Он бы никогда не согласился на то, чтобы его жена обратилась с просьбой к Корнелю. Эмма ликует, думая, что задела его? Отлично. Сейчас подберем доводы, которые заставят ее дрогнуть.

— Вот из-за него-то мы и поспорили. Энн еще слишком мала, чтобы пускаться в такое опасное плавание. То, чего хотела Мери, чистое безумие. Но она пригрозила мне, что поедет к Корнелю с мальчиком, нашим сыном. Я не мог в это поверить, но теперь… Нет, конечно же она не вернется… — повторил он. — Уж слишком она горда…

Эмма на миг заколебалась. Она достаточно хорошо знала Мери, чтобы понять: такое может быть и правдой.

— Я не собираюсь чем бы то ни было повредить вам, — продолжал Никлаус, глядя на нее, уже сомневающуюся, довольно ласковым взглядом. — Вы хотите Мери? Берите! Я уступаю ее вам. Вы видели, я не стал рисковать жизнью моей дочери, чтобы найти ее. Идите с миром и оставьте в покое нас, Эмма.

Некоторое время та молча смотрела ему в лицо, наслаждаясь ненавистью, какой еще никогда ни к кому не испытывала. Потом подошла — более жестокой улыбки, чем у нее, свет не видывал.

— Ошибаешься, Никлаус. Она вернется. Я знаю, что вернется, потому что умею читать между строк. Мери любит тебя больше всего и всех на свете, это я давно поняла. И вот этого я никогда, никогда, никогда не смогу ей простить!

Она подняла пистолет и приставила его ко лбу фламандца, между бровями. Последнее, что Никлаус услышал, прежде чем мир померк для него, был крик его дочери.

* * *

Мери рывком села в постели. Лицо ее было в поту, сердце колотилось как сумасшедшее. Она не могла вспомнить кошмара, настолько сильно ее испугавшего, что она проснулась посреди ночи, и такого реального, что он не желал ее покидать. У нее было ощущение, что какую-то часть ее существа от нее оторвали. Только что. Вырвали с мясом!

Рядом посапывал Никлаус-младший, обняв деревянную статуэтку, которую покупатель их таверны вчера подарил ему для сестренки. Это была лошадка, искусно вырезанная из древесины дуба.

Мери тогда назвала свою цену, а Никлаус-младший, протянув руку к статуэтке и тыча в нее пальцем, добавил:

— Плюс еще вот это!

— По рукам! — засмеялся покупатель.

И с тех пор как он отдал лошадку мальчику, тот с ней не расставался.

Мери тихонько встала: хорошо бы попить водички. У двери на столике стоял кувшин со свежей водой, рядом — оловянный кубок. Она опустошила кубок в два глотка, надеясь, что уймется эта проклятая дрожь, которая мучит ее не переставая.

Потом подошла к открытому окну и раздвинула занавески. Приближался рассвет: сумрак пока делил небо с золотисто-розовым отсветом зари.

Небо ясное, погода обещает быть хорошей.

Ухнула сова. Последняя, наверное, вот-вот прокричат петухи.

Мери подумала о Никлаусе и Энн. Ее брала такая тоска по ним, что даже кишки сводило. Эта мысль вызвала у нее улыбку. «Ну и дура же ты! — сказала она себе. — Кошмар, кошмар! Просто тебе их ужасно не хватает, отсюда и кошмар… Завтра!»

Мгновенно успокоившись, Мери снова легла. Но заснуть так и не удалось, и до самого утра она продумывала планы их переезда, вдруг ставшие более чем конкретными.

Стоило ей въехать в ворота таверны, как на нее снова и резко обрушилась тоска. Болезненная уже какая-то. Даже голос вдруг пропал, и она не смогла допеть песенку с Никлаусом-младшим, сидевшим впереди с зажатой между колен статуэткой. Где-то в доме, видимо в зале, подвывал Тоби.

И что в этом особенного? Отчего такая тревога?

Тем не менее она спрыгнула с лошади, сняла мальчика и поручила ему отвести животное в конюшню.

И мгновенно поняла, что именно ее тревожит. Тишина. Полная тишина вокруг воющего Тоби.

— Спрячься там, в конюшне, — приказала она сыну, инстинктивно возвращаясь к полузабытому ощущению солдата в засаде.

— Почему? — удивился Никлаус-младший. Ему хотелось поскорее увидеть сестренку, вот только он не понимал, чего это она сама не бежит ему навстречу.

— Делай, что говорят! — Мери сопроводила свои слова таким угрожающим взглядом, что заразившийся ее тревогой ребенок тут же умолк и только кивнул, сжав зубы.

Она обвела взглядом двор, убедилась, что на вид, по крайней мере, все нормально: куры в птичнике, лошади в конюшне… Всюду жизнь, и только странная тишина ей не нравится. Душная она какая-то, эта тишина. Давящая.

Дверь в дом была приоткрыта. Мери ступила внутрь. В прихожей стоял острый, кислый запах крови. Сердце ее забилось чаще. Она уже знала, уже поняла… И все-таки ее не оставляло чувство, что всем своим существом она способна воспротивиться случившемуся.

Вошла в зал.

И кинулась туда, к тому невыносимому, к тому немыслимому зрелищу, от которого сердце ее просто разрывалось на части. К этому телу, такому любимому телу, привязанному к столбу лестницы. Телу, бессильно уронившему голову на грудь.

Сабля, которую она обнажила еще в прихожей, со звоном упала на пол.

— Никлаус! — позвала Мери. Позвала, будто недостаточно было увидеть кинжал, пригвоздивший к его груди письмо, чтобы понять: он не ответит. — Никлаус!

Она подняла его голову и страшно закричала. Как было не закричать при взгляде на зияющую дыру между невидящими глазами ее мужа!

— Мама! — завопил в ту же минуту вбежавший в зал Никлаус-младший. Мальчик нарушил приказ, он не смог устоять — безграничная отвага гнала его туда, где в опасности его близкие.

Мери опустилась на колени у ног мужа. Она сжимала в руке письмо, только что оторванное от груди Никлауса. Смертный приговор ее мужу, свидетельство всех ее несчастий, вот они — на обороте странички из ее послания Корнелю!

Мальчик подбежал к матери, мужество оставило его, кинжал он бросил, теперь у него было только одно желание: заплакать, прижавшись к ней. Но вдруг он вспомнил о том, что заставило его покинуть свой пост. Он поднял голову:

— Энн! Энн! Где ты?

Никто не ответил, и он вскочил на ноги, готовый отправиться на поиски сестры.

Мери крепко схватила сына за руку, не пустила его.

— Бесполезно, малыш! Они увезли ее, — сказала она, чувствуя, как к ней возвращается гнев, отогнанный было страданием.

Запах мести примешивался к запаху свернувшейся крови. Запах страшной, безжалостной мести.

— Кто это сделал? — растерянно спрашивал ребенок. — Скажи, мама, кто?

Мери не отвечала, все сильнее и сильнее сжимая в кулаке проклятое письмо.

«Нефритовый «глаз» в обмен на твою дочь, — написала Эмма кровью Никлауса. — Встречаемся 31 декабря в особняке «Саламандра» в Париже, на улице Ласточки. Кровь за кровь, Мери! Теперь ты узнала, какую боль это причиняет!»