— А я тебе говою, сьто не мозет такого быть, — откликнулась девочка, — и тего бы они ни делали, я все равно спьятюсь к ним в сундук!

— И я тоже!

Мери с Никлаусом-старшим обменялись недоуменными взглядами. Что еще придумали их неугомонные озорники? А дети долго молчали — наверное, задумались. О чем?

— Скази, Никлаус, — попросила наконец Энн. — Как ты думаесь, сто это такое — сокьовисся?

— Откуда мне знать? — буркнул старший брат.

Никлаус и Мери тихонько подползли к краю и посмотрели вниз. Их дети, по давней привычке, выбрали себе место посреди лошадей. Сидели на соломе прямо у них под ногами, и одно неловкое движение любого из животных могло привести к непоправимому. Сердце Мери сжалось, она поискала глазами лестницу, явно не в силах оставить все так, как есть. Никлаус обнял ее за плечи и приложил к губам палец: молчи, дескать. Он был совершенно спокоен: знал своих лошадей. Мери передалось его спокойствие.

— Я только знаю, что для этого нужен корабль, и надо очень долго плыть, чтобы до него добраться. Так мама сказала. И еще сказала, что это очень опасно, потому что там везде пираты.

— Сто такое пиат? — перебила его Энн-Мери.

— Такой злой, страшный-престрашный дядька с деревянной ногой, с черной повязкой на глазу и во-о-от такой громадной саблей. Это Милия мне рассказала.

Мери еле сдержалась, чтобы не засмеяться, когда увидела, как сынишка, оживленно жестикулируя, изображает из себя пирата. Энн вытаращила глаза и прижала обе ручонки ко рту, чтобы не закричать от страха.

У этих сорванцов везде глаза и уши, подумала Мери. Они с Никлаусом были убеждены, что ребятишки крепко спят, когда обсуждали подробности путешествия.

— И ты думаесь, из-зя этих пиатов они нас не возьмут? — спросила наконец Энн.

— Ну да! — уверенно ответил Никлаус-младший.

Мери вспомнила, что действительно они с Никлаусом говорили о такой возможности, но потом отказались от намерения расстаться с детьми, поняв, что не способны будут выдержать разлуку. А вот их сыночек, оказывается, переживает по этому поводу. И мало того, заразил сестру своими тревогами. А что это он сейчас делает?

— Ты не бойся, сестра, — патетически воскликнул мальчик, обнимая Энн за плечи так, словно брал ее под крыло. — Я тебя защитю…

Она кивнула:

— Ладно. Только я хотю тозе искать сокьовисся. Я узе не боюсь пиатов!

— Я сам не боюсь! И потом, вот чего я нашел в сундуке наверху!

На этот раз Никлаус с трудом сдержался, чтобы не выругаться вслух: мальчик тряс перед носом сестренки кинжалом, который наверняка стащил, роясь в сундуке с военными реликвиями отца.

— Вот этим я убью всех пиратов, если они попробуют на тебя напасть! А сегодня вечером я поговорю с папой. Я ему скажу, что мы не хотим тут оставаться, потому что выросли. Мы уже большие.

— Больсие, больсие, — закивала Энн, но тут же забеспокоилась: — А если они всё авно не захотят?

— Вот тогда мы сами спрячемся в сундуке! Это отличная мысль!

Энн-Мери одобрила решимость своего командира.

— Ты клинесси? — спросила она только, сунув ему в лицо изумрудную подвеску.

— Клянусь! — торжественно произнес, подняв руку, Никлаус-младший и плюнул на изумруд. Видимо, то была завершающая часть выдуманного детьми ритуала.

Тут дверь конюшни снова заскрипела, и Никлаус-младший поспешно засунул кинжал под курточку. Милия застала детей молчащими, но вид у них был более чем подозрительный.

— Господи ты боже мой! — вздохнула она. — Уморите вы меня когда-нибудь, вечно приходится из-за вас тревожиться… Кто вам разрешил ходить на конюшню? Ну-ка, пошли отсюда! Быстро, быстро!

Никлаус с Мери, в свою очередь, поспешили спрятаться, чтобы служанка их не заметила, но наблюдательная Милия тотчас же увидела, что лесенки нет на привычном месте, ухмыльнулась, схватила детей за руки и поволокла домой.

— Кажется, — заявил Никлаус, ложась на спину и снова привлекая к себе жену, — кажется, в нашем с тобой войске появились отборные новобранцы, милая…

— Увы! Кажется, мы неплохо постарались, их делая!

— Уж не хочешь ли ты сделать им сейчас братца? — пошутил Никлаус, когда Мери кошачьим движением уселась на него.

— Не надейся! Смотри мне, сержант, убью ведь, если что!

Он перевернул ее, чтобы оказаться сверху, и вошел стремительно — так лучше ощущалось, как она изгибается в ответ.

— Правда, госпожа Ольгерсен? — хватило у него еще времени поддразнить ее, но глаза уже горели.

Мери в ответ только застонала, и их снова унесло океанской волной…

38

Эмма де Мортфонтен отложила конверт, который только что распечатала с нескрываемым удовольствием. Письмо было из Чарльстона, штат Южная Каролина, и заключало в себе купчую на имя Уильяма Кормака.

Наконец-то орудие мести у нее в руках!

Ух, как же славно она подготовила эту месть, заручившись сообщничеством второй служанки из дома Кормаков, которой вовсе не нравилось, что Мария Бренан пользуется благосклонностью хозяина, а еще больше — что эта самая Мария извлекает из своих любовных утех несомненные преимущества. Беременность любовницы Кормака начинала быть заметной, но супруга Уильяма, ханжа и святоша, всегда словно заключенная в ледяной панцирь и вполне безразличная к слугам, никогда не опускалась до того, чтобы бросить на любую из девушек хотя бы один-единственный взгляд. Увидев ее, мадам де Мортфонтен сразу поняла резоны, заставившие Кормака в свое время жениться, равно как и отвратившие его в дальнейшем от жены.

Господин атторней совершил единственную ошибку: предпочел ей, Эмме, другую, причем совершенно неважно, служанка та или принцесса!

Эмма намеревалась для начала спрятать под матрас Марии Бренан серебряные столовые приборы, чтобы девушку можно было обвинить в воровстве; в тот же день увенчанной рогами супруге Уильяма будет доставлено анонимное письмо с нотариально заверенной копией акта о покупке плантации, чтобы той стало ясно: мало того что муж обманывает ее с прислугой, мало того что он прислугу эту обрюхатил, так он еще и запускает руку в общую копилку, чтобы обеспечить себе новую жизнь! Эмма знала, что мадам не стерпит такого, точно так же как и ее семейство. И досточтимого атторнея будут судить, вынесут ему приговор и бросят за решетку вместе с его потаскушкой.

Эмма заранее праздновала победу. Она ликовала.

Остальную почту она просматривать не стала — слишком торопилась довести до конца свои гнусные намерения, — и только вечером, счастливая, поскольку все ее махинации, похоже, увенчались успехом, вернулась к другим письмам. Машинально пробежала их глазами — она была еще под впечатлением от своей макиавеллевской мести, и другие дела, новости о которых там сообщались, ее сейчас мало интересовали. И только последнее послание в такой степени потрясло Эмму, что она, еле дыша, рухнула в кресло.

«Вот, мадам, что мне удалось перехватить. Вам судить о том…»

Человек в Черном, проявляя обычную свою бдительность, ловко стянул заинтересовавшее его письмо. Эмма, жадно в него вчитывавшаяся, так побледнела, что служанка-ирландка, зашедшая сказать, что ужин на столе, забеспокоилась:

— Мадам угодно будет выпить рюмочку портвейна?

Эмма подняла голову, мысли у нее путались, сердце, как взбесившийся маятник, металось от счастья к ярости и обратно. Нет, не нужен ей никакой портвейн! Она вскочила, отчего листки рассыпались по полу, и, пробежав мимо остолбеневшей служанки, выскочила за дверь комнаты с криком:

— Джордж! Джордж! Я нашла ее!

* * *

— Я тозе хотю поехать!.. — хныкала Энн-Мери, повиснув на шее у отца.

— Нет, — еще раз повторила Мери. — Ты слишком мала, и вы оба слишком непослушные, чтобы я могла за вами обоими присматривать.

— Я сам за ней присмотрю! — воскликнул Никлаус-младший, которому вовсе не улыбалась перспектива разлуки с сестренкой.

— Мама сказала нет — значит, нет, сынок!