— Я объединился с Барксом и Дунканом, — обронил он, когда Мери жадно вонзила вилку в дымящееся мясо, поставленное перед ней трактирщиком.

От еды пахло пряностями. Маринованные бананы и ананасы смягчили кусок рульки, и Корнель, не устояв перед искушением, запустил пальцы в тарелку. Мери уколола его вилкой:

— Не лезь!

— Я только попробовать! Один маленький кусочек! — взмолился он: в конце концов можно проголодаться только оттого, что смотришь, как она лакомится!

— Набей-Брюхо! — позвала Мери, оставшаяся непреклонной, хотя взгляд у нее был скорее веселым, чем сердитым. — Корнелю завидно.

— Мне-то что с того? — проворчал трактирщик.

— Он ко мне в тарелку лезет, — объяснила Мери.

Набей-Брюхо ничего не сказал, но поспешил исправить положение.

— Это хорошая мысль, — заявила Мери, следуя за ходом собственных размышлений.

— По-моему, тоже, — согласился Корнель, приступая к еде.

— Я говорила об англичанах, — заметила она, — а вовсе не о твоем чревоугодии. С тремя кораблями мы сможем захватить куда больше добычи.

— Никлаус тоже так считает. В этом году он размахнулся куда шире, ему прискучило довольствоваться баркасами. Думаю, парень втайне все еще мечтает о твоем кладе, о тех сокровищах.

— Единственное сокровище, которое стоит того, чтобы к нему стремиться, Корнель, это свобода. Ты сам это прекрасно знаешь, поскольку ты мне это и открыл, — прибавила она, подмигнув ему.

— Никлаус пылкий и нетерпеливый, впрочем, это свойственно его возрасту. Ему требуется больше, чем свобода. Боюсь, скоро ему и этого покажется мало.

— А что нам делать с сокровищами? Я хочу сказать — с настоящими, с теми, что я уступила Эмме де Мортфонтен? Разве станем мы более счастливыми, если завладеем ими? Наша добыча обеспечивает нас всем необходимым, так чего же еще хотеть от жизни? У нас есть все, и даже больше.

— Это правда. Но не помешало бы еще, если б ты осознала, что происходит в голове и в сердце Никлауса-младшего. Рано или поздно, если мы будем довольствоваться жалкой добычей…

— Жалкой? Это его определение?

— Да.

Мери вздохнула. Она не могла отрицать очевидного. Никлаус уже не тот сорванец, каким был прежде. Она тоже мечтала о грудах золота и драгоценных камней — мечтала в память о Сесили, словно таким образом могла взять реванш — за нее. И понимала, что Никлаусу тоже этого хочется. Нередко, когда вдали показывался большой торговый корабль, она видела, как сын от досады и ярости сжимает кулаки, только не придавала этому значения. А ведь и сама знала эту неудовлетворенность, так долго ее не оставлявшую — до тех пор пока Мери не признала, что охота на более крупную дичь не доставляет ей большего удовольствия.

Главное было именно в том, чтобы жить ярко, напряженно и полно, во всю силу. Какая разница, больше или меньше они захватят, раз они берут столько, сколько им надо, раз получают все необходимое для того, чтобы каждое утро наслаждаться окружающим миром?

— О чем задумалась? — спросил Корнель.

Мери машинально разминала вилкой бананы.

— О том, что ты сказал. На самом деле это объединение одновременно и нравится мне, и тревожит. Ты ведь не хуже меня знаешь, что нашей свободой мы отчасти обязаны тому благоразумию, которое обоим нам свойственно — и тебе, и мне. Нападать на суда Вест-Индской компании рискованно. Пока что корсары не обращают на нас внимания, но всегда ли так будет?

Корнель вздохнул:

— Ты же знаешь, я всегда считался с твоим мнением. Только ты и Никлаус для меня что-то значите, остальное неважно.

— Речь как раз о Никлаусе. Мне хорошо известно, какая ярость охватывает, когда не можешь получить то, чего страстно желаешь. И я не хочу, чтобы он стал рабом этого чувства, чтобы страдал из-за неудовлетворенности. Я лучше кого-либо другого знаю, что защитить от самого себя можно только того, кто на это согласится. Моя роль матери состоит и в том, чтобы помочь Никлаусу повзрослеть. Он должен узнать жизнь, как узнала ее я. Только тогда он сможет оценить то, что имеет сегодня. Если этого не произойдет, он обозлится и, рано или поздно, как ты говорил…

— Рад, что ты пришла к тому же выводу, что и я.

— А я — что не сохранила этого ребенка, — призналась она, глядя ему прямо в глаза. — При таких обстоятельствах было бы безумием его доносить.

Корнель опустил голову. Об этом он тоже догадывался. Ему вдруг расхотелось есть.

— Пойду к Дункану, хватит ему ждать моего ответа, — сказал он, поднимаясь со скамьи. Поцеловал ее в волосы. — У меня уже есть сын, Мери, — прошептал он. — Только с ним надо считаться.

Мери посмотрела ему вслед, потом подозвала трактирщика, который поблизости орудовал метлой — не столько подметал, сколько пылил.

— Сядь-ка сюда, Набей-Брюхо, и попробуй свое пойло.

— Не хватало мне изжоги, — проворчал тот, приостановившись.

— Ну иди же сюда! — повторила она. — Хватит пылить, не то я сейчас расчихаюсь.

Трактирщик испустил душераздирающий вздох, но все-таки отставил метлу и сел на место Корнеля. Мери наполнила оставленный тем стакан, Набей-Брюхо глотнул вина за его здоровье.

— Ты чем-то озабочена, Мери Рид, — отметил он, забыв под ее сумрачным взглядом про их излюбленную игру.

— У тебя есть дети?

— Есть где-то там. Но ни один из них мне не дорог так, как твой Никлаус.

— Никогда не привязывайся к ним, — выдохнула она, залпом осушив свой стакан.

Набей-Брюхо с сочувствием смотрел на нее.

— А ты что не допиваешь? — спросила она.

Трактирщик невесело улыбнулся.

— Лучше сдохнуть, — сказал он. — Ты права. Вино поддельное.

Но вместо того чтобы рассмеяться, как он надеялся, Мери, ничего не ответив, вышла из-за стола и предоставила ему дальше орудовать метлой.

23

Три фрегата полным ходом шли вперед, быстро сокращая расстояние, отделявшее их от старого испанского галиона.

Галионы теперь редко встречались в море. Очень редко, поскольку представляли собой легкую добычу для пиратов. Несмотря на то что эти суда были хорошо вооружены и насчитывали в команде немало людей, имея в распоряжении флотилию, можно было без труда завладеть ими. Никлаус-младший давным-давно мечтал подобраться к галиону и теперь не мог нарадоваться выпавшей ему удаче.

Мери с Корнелем решительно сочли происходящее добрым предзнаменованием: если применим правильную тактику, к вечеру судно будет наше!

Тактику еще следовало выбрать. На этот раз невозможно было поступить так, как они поступали раньше, имея дело с лодками или баркасами, даже с бригами и шлюпами, хотя команда и обожала эти воинственные игрища. Правила игры когда-то разработал Корк, предпочитавший заставить корабль сдаться, чтобы не идти на абордаж и не рисковать жизнью своих людей, и сводились они вот к чему. Матросы распускали и взлохмачивали волосы. Музыканты оглушительно били в барабаны, нестерпимо пронзительно визжала скрипка. Все остальные пускались в пляс на палубе, звеня саблями, ругаясь и обещая страшные пытки будущим жертвам, которых от всего увиденного и услышанного неизменно бросало в дрожь. Зачастую такого действа оказывалось достаточно для того, чтобы жертва сдалась, иногда приходилось подкрепить требование остановиться пушечным выстрелом по корме, и очень редко дело доходило до абордажных палашей.

На этот раз Мери не обманывалась: на галионе было слишком много людей. Слишком много для того, чтобы можно было их запугать.

Каждый из трех капитанов знал, что ему следует делать в любой ситуации, какая только могла сложиться. Они часами обсуждали все возможные варианты, прежде чем прийти к согласию. Мери во все это не вмешивалась: пусть за эти последние годы она многое узнала и многому научилась, все же необходимого опыта у нее еще не хватало. Зато Корнель, Дункан и Баркс прошли одну и ту же школу, пусть и были в прежние времена, во время войны, врагами. Хорошо хоть не довелось встретиться лицом к лицу. Все трое знали, что такое морской разбой, все трое сохранили и удаль, и навыки.