— Никлауса никто не заменил.

— И даже Балетти?

Она покачала головой. Невольно смутившись оттого, что ее тело отозвалось на нежное прикосновение губ моряка, хотела отнять руку, чтобы не утратить власти над собой, но Корнель, должно быть, успел заметить ее волнение. Он обнял ее.

— Не надо, Корнель, не делай этого, — прошептала Мери, слабея от его близости, пробудившей столько воспоминаний.

— Почему же? Тебе этого хочется ничуть не меньше, чем мне. Выходи замуж за Балетти. Выходи за него, Мери Рид, если тебе этого хочется, но будь моей, — простонал он, потянувшись к ее губам.

Она не уклонилась, не отвернулась.

Корнель подхватил ее на руки, боясь разрушить чары. Она хотела что-то сказать, но его молящий взгляд помешал ей это сделать. Мери закрыла глаза и позволила Корнелю отнести ее в спальню. Вдохнув знакомый запах его кожи, исходивший из-под распахнутой на груди рубашки, она удивилась тому, что ее чувства все вспомнили и внезапно пробудились.

Когда Корнель, ногой затворив дверь, уложил ее на кровать поверх стеганого одеяла, она поняла, что возврата нет. Слишком поздно.

Корнель не спеша раздел ее своей единственной рукой, которой орудовал на удивление ловко, и ее подхватила знакомая волна. Она не смогла бы объяснить, почему и теперь, когда она, как ей казалось, была влюблена в Балетти, так легко отдается другому. «Потому что он открыл тебе, что любовь не знает ни хозяина, ни закона», — шепнул где-то в ее сознании тихий голосок.

Удовольствовавшись этим, она окончательно перестала рассуждать и выгнулась дугой от сильного и беспредельно чувственного наслаждения, которое дарил ей Корнель.

Чуть позже они, умиротворенные, лежали рядом, чувствуя тепло друг друга, и между ними длилось неловкое молчание. Корнель в конце концов его нарушил.

— Я скучаю по мальчику, — просто сказал он. — Не отнимай его у меня.

— Я и не собираюсь. Я не могу этого сделать после всего, что ты рассказал мне о вашей дружбе. Это было бы несправедливо — как для тебя, так и для него.

Он коснулся губами ее шеи, и Мери судорожно прогнулась, прижимаясь к его чреслам. Корнеля это позабавило.

— Ты всегда вот так отзывалась. Даже в самый первый раз. Помнишь?

Она кивнула и сказала:

— Никлаус не хотел, чтобы я писала тебе, не хотел, чтобы между нами снова установилась связь.

На мгновение заслонив картинку, воскрешенную словами Корнеля, у нее мелькнуло воспоминание о том, как Никлаус уволок ее в сенник на конском дворе. Это было в день отъезда Вандерлука и его жены, и она тогда подумала то же самое.

Корнель немного отстранился, чтобы Мери могла повернуться на спину. Опершись на культю, склонился над ней, всматриваясь в ее глаза. И не увидел в ее взгляде той боли, которую прочел в нем тогда, в Тулоне.

— Никлаус ревновал к нашему согласию. Я послала то письмо, ничего ему не сказав, — продолжала Мери.

— Почему ты так поступила, если так сильно любила его?

— Понятия не имею. Но ты прав. Я никогда никого не любила так, как его. — Она вздохнула. — Мне до конца моих дней придется жить с этим предательством, Корнель. Предательством, которое стоило ему жизни и лишило меня Энн. Оно всегда будет стоять между мной и тобой.

— Так вот почему ты позволила Балетти тебя соблазнить, — догадался наконец Корнель.

— Может быть, да. А может быть, и нет. Я знаю, что ты его не любишь, но это необыкновенный человек. И он очень много для меня значит.

Корнель склонился к ее губам и на мгновение задержался над ними, чувствуя, как она затрепетала в ожидании поцелуя. Так и не коснувшись ее рта, он выпрямился, наслаждаясь тайным и яростным разочарованием, мелькнувшим в ее взгляде.

— Я уже видел тебя в обличье знатной дамы, Мери Рид. И хотя я должен признать, что на этот раз ты выглядишь ослепительной и безмятежной, тем не менее я хорошо тебя знаю.

— Прошло немало времени, — возразила она, не желая сдаваться.

Он легонько провел пальцем по ее лицу:

— Однако ты не изменилась, Мери. Когда ты приходишь нас навестить, то всегда одета в мужское платье.

— Так удобнее и легче проскользнуть незамеченной.

— Да хватит тебе, — насмешливо отозвался Корнель. — Ты вышла замуж за своего фламандца, нарожала ему детей и все же написала мне. Если ты не знаешь, почему это сделала, так я-то уж знаю.

— Откуда тебе знать? — Она смутилась и растерялась, уверенность ее была поколеблена.

— У этого запаха, который ты только что вынюхивала на моей коже, у этих слез, которые ты подарила мне в наслаждении, у этого письма, в котором ты просила меня о помощи, одно и то же название. Какое бы желание ни влекло тебя, у него всегда будет привкус океана. И Никлаус-младший точно такой же, как ты. Там твое место, и его тоже, и мое. Продолжай обольщаться, снова поддайся иллюзиям, на этот раз — с Балетти, это всего лишь передышка для твоей истерзанной души. Рано или поздно, как было и с Никлаусом, и даже еще скорее, тебе это прискучит.

Мери отвернулась. Он прав. Никлаус и сам это понимал, раз позволил ей снова отправиться на поиски приключений.

— Балетти удерживает тебя своей утонченностью, всей этой роскошью, к которой ты тянулась в память о Сесили, продолжающей жить в твоей душе. Он удерживает тебя благодаря своему человеколюбию и исходящему от него свету, благодаря своим сказочным исканиям, которые делают мир доступным для тебя, только руку протяни, и придают смысл твоей жизни.

— Это правда, — согласилась она. — И так будет всегда.

— Не думаю. Вчера ты позволила себя соблазнить, потому что жаждала мести и этих самых сокровищ, сегодня ты позволяешь себя приручить, потому как только и думаешь, что о том мгновении, когда вместе с ним бросишь вызов океану ради того, чтобы достичь наконец той и другой цели. Это они влекут тебя, принцесса. Но что станет потом? Когда Балетти получит ответы на свои вопросы и снова привезет тебя в Венецию, чтобы слоняться из одного салона в другой? Что станет с Мери Рид и Никлаусом-младшим? Ты будешь бесчувственно стариться, а твой сын тебя покинет, чтобы рядом со мной сделаться моряком. Если только ты снова не сбежишь вместе с ним, вместе со мной. Потому что единственное богатство, в котором ты действительно нуждаешься, — это свобода, которая течет в твоих жилах. Свобода, которую я воплощаю в твоих глазах и от которой ты никогда — слышишь, никогда! — не исцелишься.

Он повернул к себе лицо, упорно смотревшее в стенку, и пальцем стер слезинку с ее виска.

— Выходи за Балетти, — снова прошептал Корнель, размазав соленую каплю, пролитую ее глазами, по своим дрожащим губам. — Выходи за него замуж, только не отталкивай меня.

Он провел рукой по ее трепещущей груди вниз, дошел до ложбины между ног. Когда он углубился туда и одновременно впился поцелуем в губы, Мери подхватила мощная волна, настоящий девятый вал. Корнель чуть отстранился, чтобы приладиться в такт ее обжигающему дыханию.

— Никто, Мери Рид, что вчера, что сегодня, никто так хорошо не знает тебя, как я, — прошептал он еще перед тем, как овладеть ею, медленно, как океан играл бы кораблем, снова и снова, до тех пор пока не потопит.

18

Приближаясь к палаццо маркиза де Балетти, Эмма де Мортфонтен дрожала от нездорового возбуждения.

Ее люди были уже на месте — стараниями Джузеппе Больдони, который ради такого случая снова открыл ворота, соединявшие два сада. Ловушка неминуемо должна была захлопнуться, любовникам из нее не уйти. Эмма долго ее готовила, совершенствовала вместе с Больдони и послом. Но ей все-таки очень хотелось насладиться зрелищем этого столкновения перед тем, как предать Мери Рид в руки Венеции. Использовав все, что ей было известно об отношениях между Мери и Форбеном, она сфабриковала поддельные улики, якобы доказывающие, что эти двое действовали заодно и намеревались причинить ущерб Светлейшей республике. В письме было также названо имя Корка, упоминалось о том, как он вербует нищих для Балетти, об их тайных соглашениях с империей и о намерении навлечь подозрения на посла Франции.