— Никлаус был моим мужем, — сказала она, уже безмерно утомленная. — Эмма его убила. Я думала, что ты — ее сообщник. Это из-за нее я приехала в Венецию, я за ней охотилась.
— Почему она его убила? Из-за того, что ты украла у нее нефритовый «глаз»? — Хоть и понимая, что Мери держится из последних сил, он все же, как последний эгоист, не мог удержаться от расспросов, не мог больше довольствоваться обрывками сведений.
— Я не крала его у Эммы. Существуют два таких «глаза». Со своим я никогда не расставалась. Именно за ним она ко мне и приходила.
Из-под опущенных ресниц блеснула слеза. Сломленная болезнью Мери больше не могла отрицать то, в чем так долго не признавалась.
— Я устала, маркиз. Я так устала, — еле слышным голосом умоляюще произнесла она. — Потом. Не сейчас. Потом, потом, — шепотом твердила она, проваливаясь в сон.
Балетти не настаивал. Ему не составило труда припомнить, как все было, восстановить в памяти разговор с Эммой де Мортфонтен. Вот здесь, на этом самом месте, в этой комнате. Он словно наяву слышал, как тогда попросил ее принести ему второй «глаз», добыть его любой ценой. Назначенной за кусок нефрита ценой оказалась смерть. И это он простодушно, ни о чем не подозревая, ее назначил. Во рту появился сильный привкус желчи, и маркиз, пошатываясь, вышел из комнаты: его тошнило от отвращения к самому себе, и надо было куда-то это выплеснуть.
Вернулся он лишь несколько часов спустя. За это время он успел сходить в свою комнату, искупаться, побриться, переодеться во все чистое. Он хотел достойно поговорить с Мери, а не выпрашивать подачку, точно нищий. Он не хотел ее жалости. Не таким он считал себя человеком, чтобы уклоняться от ответственности. Он ничего от нее не утаит. И пусть она сделает все, что считает нужным для того, чтобы по-настоящему возродиться из порожденного им хаоса. Он потребовал принести еду, и объявил слугам, что Мери спасена, но карантин продлен еще на неделю.
И шагнул в комнату, окутанный пряным ароматом мясного бульона, которым собирался накормить Мери.
Ее взгляд был прикован к хрустальному черепу. Мери проснулась с ощущением, что кто-то пристально на нее смотрит. Но вместо глаз Балетти на нее уставились эти пустые мерцающие глазницы. Она села на постели, завернувшись в одеяло, поначалу удивленная, потом словно зачарованная.
Балетти опустил поднос на стол и придвинул его к Мери.
— Я подумал, что вы должны были проголодаться, — сказал он, возвращаясь к отстраненно-вежливому тону, которого неизменно придерживался раньше, за исключением минут близости.
— Что это такое, маркиз? — спросила Мери, по-прежнему поглощенная созерцанием черепа.
— А разве вы не знаете?
Она наконец отвела взгляд от сияющего предмета и посмотрела на Балетти:
— Мы находимся в запретной комнате, и перед нами то самое, что вы в одном из своих писем к мэтру Дюма назвали хрустальным черепом. А больше я ничего не знаю. И не хочу больше ничего скрывать. Мне кажется, я люблю вас.
— Хотел бы я, чтобы это было правдой, но не стоит себя обманывать, Мери. Любите вы Никлауса.
— Никлаус умер. И Энн тоже…
— Кто такая Энн?
Мери слабо улыбнулась и взяла из рук Балетти протянутую чашку. Маркиз пристроился рядом с ней на диване.
— Моя дочка. Моя совсем крошечная дочка. Эмма похитила ее, а потом убила.
Балетти вздохнул. Ну вот, оказывается, у Мери Рид есть еще одна причина для того, чтобы его осуждать. Он хотел узнать их все. Для того чтобы научиться ненавидеть себя так, как раньше ненавидела его она.
— Расскажите мне, Мери. Расскажите мне все. Я должен знать. А потом… — Он умолк и положил между ними кинжал Никлауса, который тоже нашел в ее комнате. — Потом вы сделаете то, что должны сделать. Я оставил распоряжения моему дворецкому. Когда меня не станет, все будет принадлежать вам. Все. Даже он вместе с его тайнами, — прибавил Балетти, указывая на череп.
Мери кивнула, растроганная его поступком. «Вот если бы я была Эммой, тогда, может быть…» — подумала она. Но в том-то и дело, что она не была Эммой. И никогда не будет. Форбен тогда нисколько в ней не ошибся. Мери помедлила, дала себе время на то, чтобы выпить бульон, — ей необходимо было набраться сил, да и смягчить пересохшее горло тоже, — а потом выплеснула на Балетти поток воспоминаний. Начиная со своего лондонского детства и до вот этой самой минуты, когда они наконец-то перестали играть.
— Ну вот и все, маркиз, — завершила она свой рассказ, повернувшись к нему и вложив свою руку в его ладонь. — Вот и вся моя история. Я ничего от вас не утаила. Никлаус умер, а я жива. Благодаря вам. Я не хочу вас терять. Даже если вы правы, и доверие завоевывается долго. Любовь тоже. Ваша искренность мне поможет.
— Моя искренность меня погубит, Мери. Это мой приговор. Я не был орудием, но Форбен прав: ваше несчастье — дело моих рук, и мне должен быть вынесен приговор.
— Предоставьте мне это решать, маркиз. Я жду вашей исповеди в обмен на мою.
Балетти не заставил себя уговаривать.
Он был сыном русской царевны и итальянского сановника. Дитя греха. Она была помолвлена с другим, ей предначертан был престол. Царская семья, желая избежать бесчестья, ее ожидавшего, предпочла принести в жертву и мать, и дитя, и этого неудобного отца. Царевна, чувствуя, что приговор ей уже вынесен, подменила своего младенца другим, которого ей тайно принесли, и поручила горничной спрятать сына в надежном месте. Любовники были убиты, а Матье, при рождении нареченный Станиславом, вырос в Париже, его воспитала честная и простосердечная женщина, которая, перед тем как, в свой черед, уйти из жизни, рассказала ему все. И тогда Станислав обратился к человеку, которого его приемная мать всегда ставила ему в пример как образец порядочности и обостренного чувства справедливости. Мэтр Дюма был прокурором, и Станислав тоже хотел стать прокурором, чтобы научиться справедливости. Но алхимия и появление хрустального черепа нарушили все планы.
— Только благодаря ему я стал тем, кем стал, — заключил Балетти, поднимаясь с места, чтобы снять с подставки хрустальный череп и подать его Мери. — Никто никогда не прикасался к нему, кроме меня. Возьми его, — прибавил он, — отныне он принадлежит тебе.
— Да что мне с ним делать-то? — удивилась Мери, позволив тем не менее Балетти положить череп ей на колени.
— Отыскать тот клад, чтобы он достался тебе, а не Эмме.
— Не понимаю. Какое отношение этот череп имеет к кладу?
Балетти взял нефритовый «глаз» и без труда вставил его в одну из глазниц черепа. Мери удивленно на него уставилась, и Балетти снова заговорил. Пересказав то, что узнал от Эммы о сокровищах Монтесумы, он объяснил, какого рода сделку заключил с ней. Он ничего не утаил от Мери.
После того как маркиз наконец умолк, она еще долго безмолвствовала, погруженная в свои мысли, не в силах отвести взгляд от черепа. Это из-за него у нее сломано и перевернуто все — ее жизнь, ее надежды, ее душа. Мери не могла винить в этом маркиза. Пусть даже сам он чувствует себя преступником, этот человек не должен отвечать за жестокость Эммы. А она теперь получила ответы на все свои вопросы, кроме одного.
— Почему вы согласились объединиться с Эммой? Ведь вы и так владеете всем. Да что там «всем» — само это слово в вашем случае кажется мне эвфемизмом! Вы нисколько не стремитесь к власти, и я не знаю человека, менее склонного к злому умыслу, чем вы. Так зачем же вам этот клад?
— Мери, вы помните тот хрустальный город, который явился вам во сне?
Мери кивнула.
— Это часть его воспоминаний.
— Чьих воспоминаний?
Балетти с нежностью провел рукой по черепу:
— Его воспоминаний.
— Простите, но я все еще ничего не понимаю. Вы ведь говорите о неодушевленном предмете, маркиз, в нем нет ничего человеческого, кроме внешнего вида и размера.
— И в самом деле, ничего человеческого, — вздохнул Балетти. — Вот вкратце те вопросы, которые не дают мне покоя, с тех пор как я завладел им. Кто его сделал? Для чего? Каким способом? Я показывал его самым лучшим ювелирам нашего времени. И каждого, кто его изучал, охватывало смятение и недоверие. Он сделан из природного кристалла удивительной чистоты, и обе его челюсти выточены из одного и того же куска. Его создание противоречит здравому смыслу. Структура этого хрусталя ни на что не похожа. Она словно состоит из множества призм, отражающих свет и преломляющих его лучи, когда он через них проходит. Результат всего этого непривычен, он ошеломляет. Добиться того же, используя все известные нам сегодня приемы, невозможно. Кроме того, если ночью поместить его под звездное небо, он сам собой начинает светиться и петь. Но не всегда, а лишь в тех случаях, когда определенные планеты выстраиваются в ряд.
