Островский прищурил глаза и жестко сказал:

– А как вы объясните молодежи, для чего нужна культура, для чего нужно учиться понимать прекрасное, овладевать знаниями, стремиться развить интеллект, если у вас по сцене бегают полуголые люди и ругаются матом. О каком стремлении к прекрасному идет речь? Да, все ваши постановки по моим пьесам с моей авторской точки зрения – мерзость. Воспользовались тем, что меня уже нет на свете и теперь топчитесь на моих костях? Да, вы к тому же еще и плагиатом занимаетесь, меняете чужие тексты и их смысл на свое усмотрение, переделывая, и выдавая за свои сочинения, – воскликнул Островский и сокрушенно покачал головой.

Левин хотел возразить и даже оправдаться насчет обвинений в плагиате, но губы и язык н слушались.

Но тут раздался хор возмущенных и недовольных голосов остальных его судей.

– Почему вы избрали площадкой для экспериментов сцену прославленного театра, открыли бы при театре экспериментальную мастерскую и упражнялись бы на ней, – горячился Тургенев. Всегда сдержанный и интеллигентный он вскочил с места и энергично жестикулировал руками.

– Этому перцу легче использовать чужие произведения, безжалостно расправляться с чужими творениями, чем придумывать свои пьесы. Вы пользуетесь незаслуженной славой, не говоря уж о том , что ваши так называемые пьесы растлевают и развращают общество, погружая его в пучину безнравственности и пороков, – холодно произнес Достоевский.

Заговорил и Гоголь, он выдвигал обвинения сдержанно. Казалось, что тембр его глуховатого и тихого голоса постепенно нарастает, потрескивает, как чугунная сковорода, стоящая на печи. Он приходил в крайнее раздражение, как только останавливал свой прищуренный и скептический взгляд на лице притихшего от изумления всем происходящим несчастного режиссера.

– Время – высший судья, и оно обязательно вынесет вам свой вердикт, предав забвению. Ваши эксперименты слишком ничтожны для искусства, потому что задача ваша – сделать побольше кассу и «поймать хайп» на скандале и провокации. Так у вас принято выражаться?