По моим расчетам, они подходили к Вечному огню. В вечерний час сюда не сходились брачующиеся пары. Белопенное кружево невест, главным смыслом которого оставалась показательная и непорушенная безгрешность, украшало собою тяжко убранные столы. Веселый гул, не долетавший до этих, по вечернему пустеющих мест, поднимался под потолки лукавыми выкриками: "Горько!" Женихи, наряженные в черное, вставали с мест и прикладывались послушно. Вряд ли кто-нибудь, кроме усталых матерей, думал о дочерях как о жертвах.
Они подошли одновременно и опустились на скамью. Издалека, перелетев серые невские волны, мой взгляд следил за черно-белой картинкой. Локоть, одетый в черное, лежал на спинке скамьи. Отец Глеб слушал внимательно и упрямо, кивая изредка, но взгляд его плясал над огнем. Может быть, невольно оказавшись у памятника, он размышлял о юношеских грехах революции, от которых, вступив в безгрешный церковный брак, раз и навсегда отучился. Спрятав ладони в коленях, Митя склонялся вперед, как будто сидел у огня, умеющего согревать. Белый пузырь надувался за его спиной, и, машинально заводя руку, он заправлял рубашку в штаны. Короткое пламя Вечного огня, раздуваемое ветром, билось в зарешеченной шахте, и воздух, дрожавший над газом, относило в сторону - к пустынным невским берегам, над которыми - полное великими думами - высилось каменное здание, куда, по особому приглашению, должен был отправиться Митя на другое утро. Оно одно, затмевающее собою памятники, сохраняло многозначное величие, поскольку, в отличие от наших собственных путаных и нелепых жизней, воплощало собой ясную жизнь рода - цельную и непреходящую, передаваемую по крови. Если бы тогда, может быть в последний раз положившись на скудеющий разум, я сумела внимательно вглядеться в его контуры, раз и навсегда я отбросила бы эфемерные надежды на сменяющие друг друга поколения. В каждом из них проступало общее, то, что отличало одно поколение от всей бесконечной череды, делало его как будто новым пометом, но эта общность была лишь верхним, тончайшим и рвущимся слоем. Едва заметной пленкой она натягивалась поверх главного: жизни рода, не зависящей от времени.
Договорив, они подымались. Над воинским полем, лишенным куполов, дрожал холодеющий воздух. Митя поеживался. Вспоминая о свитере, отложенном моими руками, он жалел, что не прихватил с собой. Отвлекшись от картинки, словно выключив старенький черно-белый телевизор, я зажгла газ - поставить чайник.
Звонок раздался раньше, чем я рассчитала. Распахнув дверь, я встала на пороге. Он молчал, переминаясь с ноги на ногу, и не решался войти в дом. Торжествующий взор пошарил под порогом, где, так никем и не вырытый, оставался глиняный сосуд. "Ну?" - я спросила. Как будто очнувшись, отец Глеб вошел. Отстраненная улыбка лежала на губах: прогулка, окончившаяся раньше времени, наполнила его душу глубокой вековой мудростью. Оглядевшись и не найдя мужа, он отправился на кухню. Сев напротив, я сложила руки. "Встретились?" Он ворохнулся на стуле, сжал кулаки и кивнул. Шаг за шагом, под моим непреклонным взглядом, отец Глеб рассказывал, увязая в незначащих подробностях. Сравнивая, я убеждалась в собственной недальновидности.
Митя опоздал. Пришлось дожидаться минут десять. Главный разговор случился в Александровском саду, куда направились, решив прогуляться по Невскому. Маршрут сбивал меня с мысли. "Про меня говорили?" - я спросила, пытаясь вернуться. "Про тебя? Не-ет", - будто не было нашего - угрожающего разговора, отец Глеб улыбнулся светло. Приступая к пересказу, он начал, сначала - за Митю. В нескольких словах обрисовав Митино состояние - растерян, нервничает, не вполне полагается на себя, - он привел две-три незначащих фразы, в которых я, слушавшая внимательно, не расслышала Митиного смятенного голоса. Голос, переданный отцом Глебом, принадлежал кому-то неопределенному, словно пришедший, но опоздавший на встречу, был заведомо подменен. Подмененный голос жаловался на безысходное уныние, на то, что все нарушилось, сорвалось, пустилось вскачь. "И что вы?" - я прервала раздраженно. Мягкой рукой коснувшись бороды, отец Глеб заговорил своим. Зажигаясь чужими словами, он говорил о покаянии и обращении, узком и темном пути, общем для всех конце тяжком и страшном. Он говорил о божественных изъятелях, отбирающих у тела душу, о страшных мытарях, осматривающих и описывающих наши грехи. С детства и до старости, прибирая по листикам наши мысленные рукописания, они раскладывают направо и налево - в принятом порядке. Я слушала, содрогаясь. Так, безжалостно и страшно, мог единственно - враг. Митино ребро, ставшее моим остовом, исходило несвернутой кровью. Отец Глеб говорил, не переставая, и за каждым словом, сияющим навстречу, стояли глаза изъятелей, явившихся судить. Жестокие слова, не ведающие молчания, слепили мои глаза. Боясь застонать, я зажмурилась. Сквозь шум и шуршание, бившееся за ушами, я видела взорванный иконостас, заполненный зрячими и молчаливыми. Из ячеистого поля, похожего на остовы оскверненных икон, они смотрели непреклонно и пристально, не роняя слов. Препоясанный вышел из-за колонны, и к нему, отделившись от группы присланных и причудливо одетых - с бору по сосенке, - присоединился черный, местами вытертый пиджак: рядом с препоясанным отец Глеб становился мучителем.
Шипение, словно кинули в огонь, раздалось за моей спиной, и сладковатый газовый запах проник в ноздри. Вскочив с места, я привернула кран.
Шапкой вскипевшая кастрюля залила конфорку. За разговором я не вспомнила, что поставила суп. Пенная лужа, плеснувшая за край, расползалась по вымытой плите. Машинально я вынула глубокую тарелку и налила. Осенившись крестом, отец Глеб взялся за ложку. Телефон, висящий у локтя, зазвонил пронзительно. Я подняла трубку и выслушала: усталым голосом муж сообщал, что остается в Академии, наутро - неотложные дела. Не вполне понимая - зачем, я отозвалась нейтрально, не называя по имени. Отец Глеб не переспросил. Занятый вечерней трапезой, он глядел в тарелку.
"Хорошо, - я сказала, заговаривая кровь, - вы это все...и?.." Он пожал плечами неопределенно. Опасливо, чтобы не пролить, он наклонял от себя, черпая с моей стороны. Покосившись на аппарат, молчавший у локтя, словно изъятели, занявшие телефонный узел, глядели в мою душу, я совершенно ясно и удобочитаемо вывела: первое доел, мужа не будет, если бы второе и - яд, лучшего времени не найти. Боясь выдать, я спрятала глаза.
Дальнейшего я почти не слышала. Разговор, завершившийся довольно скоро, отпустил меня. Какое-то время отец Глеб еще рассказывал, но, неожиданно зевнув, поднялся с извинениями. Отвернувшись к плите, чтобы не выдать сиянием глаз, я предложила побыть еще: только что звонил. "Сказал, сейчас приедет, просил, чтобы дождались". Будь он умнее, он вспомнил бы о моей угрозе, спросил бы, почему, положив трубку, я смолчала о просьбе мужа, не обмолвилась ни единым словом.
Обводя глазами кухню, отец Глеб медлил. Потоптавшись, как над порогом, он сел и сложил руки. Теперь, когда Митин отъезд становился почти что слаженным делом, отец Глеб заговорил о том, что надежда остается: с назначением нового митрополита Москва, похоже, медлит. Он объяснял промедление трудными консультациями, главным предметом которых, судя по всему, был владыка Николай. "Подумай, Никодим долго болел. Их врасплох не застало. Будь на примете бесспорный, решение - немедленно. Чем длиннее пауза - тем вероятнее благоприятный исход". Что-то подобное я слышала и от мужа: увлекшись предметом, отец Глеб повторял почти дословно. То оглаживая бороду, то берясь за поданную чайную чашку, он пускался в рассуждения о том, что назначение Николая, будь на то Божья воля, продолжит Никодимову твердую линию, пряником и кнутом охаживающую власти. "Ну, хорошо, - я сказала как можно мягче, - а если они не назначат?" - "Не-ет, - он нахмурился, - не хочется и думать". - "Что ж, пора спать", - с удовольствием я глядела на часы. Легко сдвинув стрелку, они коснулись двух. Круглый циферблат пучился невинными цифрами. Отец Глеб поднял глаза. Зрачки, встретившие очевидное, порхнули и замерли. "А как же... Не... приедет?" - имея в виду мужа, он спросил растерянно. Я пожала плечом. Внимательно, словно обретя способность следить за чужими мыслями, я глядела и понимала дословно. "Но..." - он опустил голову. Экстраверт, случившийся на его месте, совладал бы скорее.
