Совершенно явственно я видела, как, привстав на цыпочки, они станут заглядывать через прутья, надежно окружившие мой, еще не выжженный солнцем скит. Здесь, вблизи разгромленной церкви, с которой загодя сняли крест, я думала об ангеле, летающем над полями. В изумрудном луче его собственного, стремительного креста он должен был увидеть следы и опуститься. По этим следам - добраться до меня и если не спасти, то понять. Отряхивая платье, я заглядывала в небо. Золотистые утренние лучи обходили высокие стебли, подбираясь к следам. Крапивные метелки, склоненные своей тяжестью, выступали навстречу. Они были тяжелыми и полновесными, как кропила.
Торопя медленное солнце, я двинулась к ограде. Мимо, не приближаясь к обочине, двигались люди. Ангел, глядящий с неба, видел их лица: серые и отрешенные. Отступая шаг за шагом, я ужасалась тому, что, спустись он и окликни, его слова, давным-давно иссохшие в глине, останутся для них непонятными, как мысль, рожденная на чужом языке. "Народ... Много народу..." сквозь боль, вступающую в голову, я думала со страхом и отвращением. Солнце, достигшее глинистой обочины, уже бралось за дело, когда, обернувшись к цементным мешкам, я пошла скорым шагом и, присев, принялась мешать в отставленной плошке. Новый глинистый комок получался густым и упругим. Возвратившись, я села в траву и, отщипывая по клочкам, принялась скатывать шарики, как для пирожков. Ангел, умеющий понимать, должен был пройти по моим следам и увидеть нас всех, кто жил и умирал, не добравшись до Слова. В этом мире, соединяющем верх, низ и землю, мы стояли как оглашенные: за нас, выбирающих безумие, некому было попросить.
"Нет, нет детей, нет и не будет..." - я бормотала и разминала в ладонях. С наслаждением, словно зачиная новую жизнь, я катала, и катала, и выкладывала перед собой. Красное капнуло на руки, и, закинув голову, чтобы свернулось, я следила за солнцем пустыми, слепнущими глазами. Едва схватив следы, оно уходило за край набухающего облака. Торопясь поспеть до дождя, я опустила голову к работе, не обращая внимания на кровь. Сероватая глина становилась красноватой. Быстрыми пальцами я вминала в маленькие тельца. Человечки, замешенные на моей крови, оставались свидетельством - за всех нас.
Оглядевшись напоследок, я пошла обратно - к калитке. Заворачивая на площадь, я услышала голос, зовущий меня по имени. Не оборачиваясь, потому что теперь уже знала - чей, я шла медленно и спокойно и не боялась думать. Приглядываясь к солнцу, обходящему надутое облако, я думала о том, что теперь-то бояться нечего: теперь, наконец, я знаю о своей жизни все, а значит, все равно - пусть идут и записывают. Маленькие человечки, которым я успела передать, пойдут вперед по моей обочине, когда я, побежденная врагами, буду выть бессмысленным воем, в котором не останется ничего свободного: ни земли, ни мыслей, ни слов.
ВЫСШАЯ МЕРА
В квартире было тихо. С холодным сердцем я прошлась по комнатам, заглядывая во все углы. Утренний ужас не возвращался. Кружа, я примеривалась, с чего начать. Начинать следовало немедленно. Я чувствовала стремительно нарастающее нетерпение. Оно ныло в пальцах, шуршало за ушами, дрожало под сердцем. Странным образом с ним мешалось спокойствие. Руки, готовые действовать, наливались силой.
Бессвязные мысли вились вокруг троих, однако крепнущий шум за ушами не давал додумать: уже с трудом я понимала, чего же, собственно, добиваюсь. Единственное, что всплывало ясно, касалось мужа: церковный развод. Об этом я думала с холодной решимостью. Так я избавлюсь от трехрублевой бумажки, заложенной между страницами. Отдам обратно, не приму на себя грех воровства.
Что касалось учителей-антиподов - незаметно для себя я приняла Митино сравнение, - здесь окончательной ясности не было. Стараясь думать внимательно, я силилась собраться, но мысль, уже почти додуманная, перебивалась головной болью. Главный вопрос, касавшийся отца Глеба, звучал просто и ясно: во что бы то ни стало я должна была выяснить, знал ли отец Глеб о том венчании. Отголоски прежних разговоров приходили на память, и, перебирая, я склонялась к тому, что знал. Заведомую ложь не смягчали благие намерения. С отвращением я отметала примирительное - во спасение.
Спасение относилось к Мите. Однако, связанное с предстоящим отъездом, оно таило в себе мой будущий и вечный позор: черной типографской краской еще не написанного бестселлера он собирался покрыть меня снизу доверху, как владельцы говновозки своего Ильича. Я глядела на руки, словно на них, еще не отмытых от белой пыли, уже проступали мельчайшие черные буквы моего позора. Глаза оплывали от напряжения, и буквы разбухали черными пиявками, наливались кровью. Зажимая виски, я говорила: "Ничего, скоро все кончится, так или этак". Я повторяла на разные голоса и чувствовала, как клетки мозга, обложенные мягким, занимаются пульсирующим светом, похожим на электрический. В этом свете я не видела единственно верного выхода: в жизни, переданной по крови, все становилось двойным и жгучим, как двудомная крапива. Пошевелив пальцами, я постановила начинать с отца Глеба. Разговор с Митей - на потом. Невесть почему, я была уверена: его отпустят, поговорят и откроют дверь.
Канал связи, выдуманный отцом Глебом, действовал безотказно. Мы встретились у Казанского, и, выслушав, отец Глеб поморщился: "По правде говоря, не вижу особого смысла". Опуская глаза, он заговорил о том, что, в сущности, ни он, ни кто другой не имеет права вмешиваться, диктовать вполне житейское решение, тем более, неизвестно, что выйдет лучше, по крайней мере в данном случае - оставаться или уезжать. Предположение, что Митю посадят, он отмел безоговорочно. "Если за чтение - пересажали бы полстраны", - отец Глеб пожал плечами. По его словам выходило так, что Митин отъезд, если дело дойдет до дела, освободит мою душу - отпустит с миром. "Не видишь - не бредишь", - он произнес рассудительно. Оглядывая меня тяжелеющим взглядом, он рассуждал о цельной и радостной жизни, в которой я, и думать забыв про Митю, стану хорошей женой и - он помедлил, - матерью. Снова, с воловьим упрямством, он говорил о материнстве, похожем на смерть.
Вспомнив о вылепленных человечках, я поглядела в небо: густая черная туча наплывала на купольный крест. "Вы говорите так, потому что у вас есть личная причина радоваться его отъезду". - "Если хочешь - да, - не слыша моей ненависти, отец Глеб принимал прямой разговор. - Во-первых, по-человечески, я - на стороне... - он назвал мужа уменьшительно-ласкательным именем, - а, во-вторых..." - "Ну", - я спрашивала нежно. "...Таким, как он, здесь, - он обвел рукой, достигая купола, - жизни все равно не будет. Дело не в этих - с Литейного. Дело в собственном выборе. Не знаю, как объяснить, но путь, который они выбрали для себя, в сущности - тупиковый. По отношению к жизни народа они - личности маргинальные, идут-бредут по обочине". На висок упала капля, и, оттерев коротко, я повела плечом. "Что значит - по обочине?" - я обращалась с угрозой. "Это значит, - он говорил тихо и веско, - пройдут, не оставив следа. Плетью обуха не перешибешь. То, что хорошо в юности, в зрелые годы выглядит несколько неестественно, как... юношеский грех", - отец Глеб усмехнулся. "Вот оно что, юношеский... И вы, выходит, грешили?" - я заставила себя улыбнуться. "Отчего же, грешил помаленьку. Кто ж из нас, университетских... Я тоже кричал - свобода..." - он пробормотал строку хрипловатым голосом и махнул рукой.
Сохраняя серьезность, отец Глеб говорил о том, что, ступив на зрелую дорогу, необходимо избавляться от болезней детства, например, от безмерной тяги к революционности: "В нашей богоспасаемой стране, - он сказал без тени улыбки, - революционность - опасный грех. Она ведет единственно - к разрушению. Если кто-то, - острым пальцем он указал в небо, - пишет за нами наши грехи, в этом, революционном деле уже не одна сотня томов" - "Это как же, - я спросила, - вы хотите сказать, что там - предварительное следствие, дают почитать дела?..." - "Вот-вот, - он подхватил сравнение охотно, - и статьи групповые - по этим-то делам". - "Ага-а! - я догадалась весело. - Значит, если вовремя отмазаться, выйти из группы, тогда, принимая во внимание чистосердечное раскаяние, освободят прямо в зале? Как вашего Дудко?" - "Дудко ни при чем, - он снова поморщился, - и судить все равно будут, там не освобождают подчистую". - "Ну что ж, - я сказала, - свой грех, свой ответ".
