В этот миг, держа руку на переносице, я боялась ненависти. Если бы не она, я сказала бы: "Нет. Они тебя не выпустят, потому что сегодня ночью - и в этом моя вина - я отказалась попросить у них - за тебя". Я могла бы признаться в этом, но прежде я должна была убедиться в том, что все ночное - правда.
"Книга, синяя с серебряными буквами, название начинается с Доктор, давно не издавалась. Там о болезни, передающейся по крови", - другого способа не было. Митя задумался. Выпустив мой локоть, он поднялся и пошел к книжному шкафу. "Доктор... Этот?" - он вытянул переплет. Я узнала сразу. "Почитать?" "Нет", - теперь я убедилась.
"Самое главное, - теплее одеться, - разговоры заканчивались, теперь начиналось дело. - Там очень холодно, так, что сводит изнутри. Давай посмотрим, сейчас", - встав, я пошла к одежному шкафу, помнившему праздничные отражения. Распахнув створку во всю ширь, как распахивала, собирая на помойку, я вынимала аккуратно сложенные стопки. Митя подошел и встал за спиной. "Вот, этот свитер", - я вытянула грубый, вязаный. "Это что, - он глядел опасливо, на тот случай, если меня сразу же препроводят?" - "Нет, - я опустила лживые глаза, - они тебя для разговора". - "Лето, на улице бабье лето, я буду выглядеть странно". - "Тот, кто сядет напротив, начнет передергивать. Старайся припомнить правильное, чтобы не поддаться". - "Передергивать? - Митя откладывал свитер послушно: - Как ты себе представляешь? Мы что там - за ломберным столиком, партийку в карты?" - "Нет. Они как цензоры, помнишь, ты сам объяснял. Вроде бы вырвут одно-единственное слово, а смысл меняется целиком, вывернут как наизнанку", - я вспоминала человека и поколение. "Да, вот еще, чтобы не забыть, старайся не думать правду". - "Тебя послушать прямо кодекс советского человека: туловище - в тепле, смысл - наизнанку, в голове - единственно ложь. Но, во всяком случае, спасибо за заботу. Сейчас ты говоришь глупости, но выглядишь замечательно, - он улыбался нежно и празднично, - коза козой". В прихожей щелкнуло. "Мама. Отправилась в булочную. Ходит каждый день, что бы ни случилось, год за годом. Знаешь, сегодня ночью я думал о том, что, если меня возьмут, она будет ходить в булочную, и я буду знать об этом. Каждое утро думать - сейчас пошла. В этом - одна надежда... Ты побудешь?" - он спросил коротко, без перехода. "Нет", - я ответила решительно, и привитые почки налились горечью. Острые и зеленоватые, они кололи сквозь запятнанную ткань. Я провела ладонью, как будто по сердцу. Почки, налитые горечью, грозились брызнуть.
"Мне пора". Митя смотрел недоверчиво: "Я собирался позвонить тебе", - он говорил тихо, словно бы в оправдание. "Да, да", - я думала о том, что теперь, когда предупредила, мне надо возвращаться обратно, в мой скверный и призрачный дом. Память о доме, в который являются, вступала болью: резала глазные яблоки. Шуршание, ослабленное носовым кровотечением, шевельнулось за ушами. "Все-таки ты холодная женщина, как... как член партии", - возвращаясь к привычной роли, он говорил зло. На лице проступало разочарование. "Мне пора. Я позвоню", - не отвечая на злость, я поднялась. "Это бесполезно. К телефону я не подхожу". "А как же?.." - я хотела спросить, как я узнаю. "Когда ты вернешься?" поднимаясь за мною, Митя спрашивал настойчиво. Я пыталась собраться, но в голову лезло число, указанное в повестке. Оно было двузначным, и, переведя взгляд с разряда на разряд, я назвала его вслух, как будто дала обещание. Митя задумался, прикидывая: "Неделя... Слишком долго. Мало ли что за это-то время..." - "Если по какой-нибудь причине ты захочешь видеть меня, - мысль, неожиданно пришедшая в голову, показалась выходом, - можно оставить записку в метро - прилепить к изнанке сиденья". Митя слушал недоуменно. Не называя имени отца Глеба, я рассказала о том, какой это безопасный и проверенный способ, камеры, которых следует опасаться, висят под другим углом, так что действия человека, присевшего на скамейку, оказываются скрытыми от их вездесущих глаз. Переходя от теории к практике, я подробно растолковала, как складывать листик, разминать жвачку и прикреплять. Выслушав, Митя метнулся в комнату и принес лист бумаги. Его глаза сияли. Заглядывая, он внимательно следил за моей рукой. Получив расчерченную схему, сложил и спрятал в нагрудный карман.
"Ну, ладно - ты! - Берясь за ручку входной двери, Митя заговорил доброжелательно, словно выход, только что найденный мною, растопил непримиримость, - но он, как же он - под венец?" - "А что здесь?.. Мне он муж", - ради ребенка, который когда-нибудь должен был родиться, я вставала на защиту. "С государственной точки зрения. Но с церковной... он ведь и с прежней женой венчался", - Митя глядел внимательно. Я отступила, не понимая. "А ты что же, не зна-ала? - он протянул, не отводя глаз. - Все знали, он и не скрывал, на последнем курсе. Мать пригласила священника на дом, чтобы не донесли в ректорат". - "Знала", - сглотнув, я ответила, словно в этот миг Митя был одним из тех, кому нельзя - правду.
Выйдя на площадку, я тронулась вниз по ступеням. За спиной хрустнул замок: гадко, как носовой хрящ. Боль, резавшая глазные яблоки, мешала сосредоточиться. Ясное ощущение безысходности моего существования заполняло пустеющее сердце. Если бы тот, кто слушал мои мысли, вознамерился записать, он вряд ли сумел бы словами. Теперь, выйдя на улицу, я шла к метро, не оглядываясь. Мысленная бессловесность делала меня невидимой для преследователей. Эти ищейки умели выслеживать единственно по мыслям и словам. Безжалостными словами я не могла признаться: тот, кто спрашивал на исповеди, спросил единственную и главную правду. Я венчалась с чужим венчанным мужем, а значит, мое договорное венчание было воровским.
Дойдя до церковной ограды, я подумала о том, что, наверное, схожу с ума. Безумие бессловесно. Так в монастыре - темный, бессмысленный вой. Ищейки умеют находить только по мыслям и словам, - значит, в безумии спасение. "Хорошо, - я сказала себе, - это - хорошо". Раскрытая калитка зияла в ограде, и, замедлив шаги, я свернула.
Церковный двор был усеян строительным мусором: криво распиленные доски, мотки проволоки, тяжелые бетонные глыбы. Минуя осторожно, я оглядывалась по сторонам. У заднего крыльца, приставленного к наружной алтарной стенке, лежали мешки. Выгрузив из машины, их бросили здесь же под открытым небом. Приблизившись, я оглядывала внимательно. То тут, то там в мешках зияли отверстия. Повинуясь неповоротливой мысли, я просунула палец, но не нащупала. "Тише, тише", - спасаясь от нового, подступающего приступа, я отогнала мысль о пулях. "Ну, откуда? Разве станут среди города? Должны были - подальше. Никакой не песок, цемент".
"Что же мне делать, Господи?" - теперь, совладав, я видела ясно: на самом деле все по-другому. До самых последних Митиных слов мой мир, в котором я существовала, сохранял подобие цельности. Теперь нижние мешки лопнули под тяжестью верхних, и тонкое цементное крошево, просыпавшееся сероватыми островками, покрывало пустую землю. Присев на корточки, я потянула обеими руками, расширяя разрыв. Мягкая, широкая струя, хлынувшая из-под рук, замерла невысокой горкой. "Безумие бессловесно", - я повторила снова и, оглянувшись, подняла пластмассовую плошку, заполненную водой до краев.
Поддернув рукава, я плескала и месила старательно - свободной рукой. Глиняное тесто, похожее на разъезженную дорогу, становилось гуще. Разминая пальцами, я лепила плоские лепешки. Их набралось целых пять, когда, внимательно оглядевшись, я выбрала дальний, густо заросший угол, и, подхватив первую, расправила в цементных пальцах. В углу двора, вытоптав злую крапиву, я положила лепешку на свободную землю. Одну за другой я сносила их в угол и раскладывала чередой, в затылок. В укромном месте, защищенном оградой от чужих, читающих мысли глаз, я занесла ногу и опустила всей тяжестью. След, пришедшийся на первую, отпечатался ясно. По числу лепешек следов выходило пять. Теперь, когда я оглядывала работу, отпечатки не казались безупречными. То здесь, то там ровный орнамент подошв вышел сбитым. "Ну и пусть, главное, лишь бы схватилось, главное, чтобы - солнце". Присев на траву в двух шагах, я думала о том, что, если все исчезнет, должно остаться что-то - свидетельство для ангела, чтобы он мог поглядеть и, увидев, понять без слов. Я представила, как обозлятся эти, идущие за мною. Сюда, за церковную ограду, им хода нет. Следы, оставленные на обочине, останутся для них недоступными.
