– Очень давно. Теперь предаюсь ностальгическим воспоминаниям, – усиливающийся дождь не стал помехой для употребления третий сигареты. Одолжив у соратника зажигалку, неизвестно для каких целей спрятанную в кармане армейских штанов, Рокуэлл блаженно затянулся. – А ты что здесь делаешь? Разве твои люди не должны захватывать аванпост и продвигаться к границам Стены?
– Кого и куда поведу, я потерян сам… – пригрозив вымышленным врагам лезвием, Гуру стряхнул с влажных кудрей дождевые капли. – Даже Господь отдыхал на седьмой день. Воскресенье или же суббота… не знаю точно… все переплетено… это круговорот природы…
– Но сегодня вторник.
Революционер прервал свое лишенное смысла бормотание, тряхнул головой, точно уставший от зноя пес, и молча встретился с отстраненным взглядом священника. Они представляли занятный тандем. Сгусток силы, противодействующей мировому порядку. Два недобитых войной солдата, переживающих посттравматический кризис по-своему.
– Поведай же мне, любезный Эрра, помнишь ли ты хоть что-то из той жизни? – запустив пальцы в густую бороду, окаймляющую весь массивный подбородок и нижнюю часть щек, Гуру впервые дерзнул нарушить негласно установленные рамки и задать личный вопрос. – Или Господь умер для тебя гораздо раньше? *
– Откуда такая заинтересованность моими догматами?
– Совпадений ноль… я так, представил… просчитал вероятности… провел параллели… несколько лет назад ты бесследно исчез. Залег на дно, как они передавали по радио… отсиживался в своем городишке, как утверждало твое радио… но ведь его полностью стерли с лица земли… не так ли? А потом ты… возродился. Так… внезапно. С большим количеством сторонников и экипировкой… профессиональной военной техникой… Словно тебе кто-то помог… ангел-хранитель в пиджаке… как у тебя самого, – поднявшись на ноги, мужчина вонзил мачете поглубже в дерево и, расправив плечи, стал напротив собеседника. На какую-то эфемерную долю секунды в глазах мутного болотного оттенка мелькнула искорка адекватности. Однако, едва загоревшись, она потухла, уступив место прежнему умопомешательству. – Впрочем, я не понимаю всех своих теорий… но каждый в своем теле одинок, – снова бессвязный поток слов, обращенный вдаль. – А знаешь, у меня возникла… идея! – резко повернувшись, очнувшийся генералиссимус обхватил Рокуэлла за плечи, вынудив уронить сигарету, и приблизил его лицо к своему.
– Какая идея, Лукас? – лидер секты нарочно употребил настоящее имя пресловутого вояки. Пусть не заигрывается и не ворошит осиное гнездо. Попытка приподнять завесу тайны происхождения основателя антиправительственной секты не должна остаться безнаказанной.
– Мне бы очень хотелось… чтобы мы с тобой… разрушили Стену! – в конце концов он наклонился к пасторскому уху и перешел на заговорщический шепот. Никак не отреагировав на произнесенное имя, Лукас продолжал улыбаться. – И мы сможем вернуться домой! О чем всегда и мечтали…
– Большой риск. Нам не позволят…
– Кто не позволит? Ведь Бог давно мертв. Кто нас остановит? – вытащив холодное оружие, солдат вложил его в набедренные ножны. – Я хочу увидеть, как Она горит… Ты же не откажешь старику в последней просьбе? Это мое финальное сражение…
Эта Сторона
Президентский кабинет перетерпел несущественные, но заметные изменения. На месте картин, изображавших умиротворяющие морские пейзажи и сцены королевской охоты, резко возникли работы итальянских мастеров Боттичелли и Караваджо. Не всегда уместных для помещения, чей белый мраморный пол сверкал белизной, а деревянная обшивка на стенах отдавала желтизной. Таким образом помесь различных стилей подтверждала теорию о полном отсутствии вкуса у тех, кто занимает официальные должности и подпадает под влияние аляповатой пошлости. Если во времена Маунтана кабинет представлял собой скромную обитель одного из самых влиятельных людей Восточного полушария, который отдавал предпочтение приемам на дому, то под началом Мастерса ситуация ухудшилась.
Кроме откровенно безобразных безделушек, Премьер-министр выделил целый ряд шкафов под свои награды. Даже спортивные достижения не остались в стороне от блистательной выставки. Любой входящий, оставивший надежду еще при первом кордоне охраны, поражался открытым самолюбием нового правителя и вежливо, но довольно холодно хвалил перестановку. Правила игры поняли все. Тем не менее, находились и те, кто высказывал презрение и требовал вернуть все на свои места. Однажды незадачливый гость посмел уточнить, куда делись охотничьи шкуры и головы, населявшие огромное пространство и создающие некий уют. В тот день сфера образования осталась без обещанных государством дотаций.
Единственное, что осталось нетронутым в разрушенном царстве бежавшего с поля боя Магистра, были террариумы с пауками. Мастерс испытывал неподдельное удовольствие при одном виде этих мерзопакостных лапчатых тварей, отчаянно жаждавших возвращения хозяина. Разумеется, от его внимания не ускользнула пропажа одного из любимейших питомцев Кассиуса, но ничего с этим нельзя было поделать. Оставалось наслаждаться лучами славы. Наконец-то все мировое сообщество признало в нем равноценного партнера, с которым возможно вести дела на уровне государств. Конечно, они настаивали на проведении досрочных выборов, полной смене старого руководства и постепенной демократизации общества. Если все требования будут исполнены, то руководство Западного альянса поддержит кандидатуру Дуайта и окажет пассивную помощь в его становлении как нового лидера Республики.
При условии волеизъявления народа.
Мастерс, в свою очередь, довольно быстро освоил искусство пустых политических обещаний, в особенности правдоподобного отрицания. Демонстративно пожимая руки американских коллег, он тем временем вел переговоры с Восточным блоком, дабы впоследствии просчитать выгоды от союза с тем или иным. Придерживаться нейтралитета больше никто не собирался. Это глупая политика прошлой власти едва не завела Республику в экономический тупик. И хотя маунтанизм – официальная державная идеология, – подразумевала верное следование догматам Маунтана, это отнюдь не означало точное их копирование. Настало время перемен.
– Вы – полнейший кретин, если думаете, что я это подпишу, – с достоинством, присущим любому представителю судебной власти, мужчина швырнул заявление об отставке обратно на широкий стол. – На эту должность меня назначил Президент. Он и только он имеет право меня снять. Хотя по Послереволюционной Конституции исполнительная и судебные ветви разделены. Про такое не слышали?
– Господин Новак, Вы горячитесь. Уверяю, это простая формальность, – попытавшись улыбнуться в знак расположения к старому, прожженному судейскому волку, Мастерс тут же поник, стоило ему уловить на себе немигающий взгляд из-под очков. – Большинство министров подписали этот документ. И все остались при своих должностях. У Вас же неприкосновенность. Так чего Вам бояться?
– Неприкосновенность? – переспросил невысокий лысый посетитель, нахмурив остатки бровей. – Скажите это тем деятелям политики, которых я лично отправил за решетку за их сомнительные авантюры против нашего государства. Думаете, они не кричали о неприкосновенности? Можете скармливать эти чудесные юридические сказки кому угодно, но я – судья Верховного Трибунала. И я знаю, чего стоят Ваши хваленые обещания, – предварительно сняв пиджак и повесив на одно из кресел, Фабиан закатал рукава белой рубашки – профессиональная привычка – и навис над министром, словно над подсудимым. – Я прошел две войны как врач. Одну из них – с Кассиусом. Мы много чего пережили вместе. Нам есть, за что друг друга презирать, ненавидеть и обожать. Но он отдал эту должность мне, и так мы существуем уже больше пятнадцати лет. И не тебе, змей, рассказывать мне о простых формальностях. Что ты сделал с Кассиусом?
– Для человека, прошедшего через две войны, Вы чересчур суетливы, – скрываясь в темном углу комнаты, подальше от людских глаз, Гровер наконец решил вмешаться в конфликт двух вечных соперников. И неудивительно, ведь сторонники Маунтана всегда считали себя выше других. – Я сам воевал. Но не в качестве врача.
