У него было все. Кроме желанного покоя. Но тогда, ощущая под собой медленно растекающуюся лужу собственной крови, Арман не задумывался о последствиях. Его тошнило. Нужно убираться отсюда. Больше его тут ничего не держит. Прикрыв глаза, уже тогда впитавшие в себя толику уныния, неудавшийся революционер накренился в сторону. Тело изнывало от многочисленных кровоподтеков, треснувших ребер и неглубоких ран. Все ведь не может закончиться вот так. В центре разверзшейся пучины Ада, куда его уверенно затягивала чья-то невидимая рука. Следует попытаться найти в себе силы, потому что у него еще осталась одна незавершенная миссия. Она заключалась отнюдь не в поздравлениях новоизбранного – иногда результаты выборов можно было предсказать с математической точностью – Президента. Нет.

Скорее в долгожданном часе расплаты.

– Ты вернулся? – слегка озадаченный, но по-прежнему грубый голос отца напомнил о реальности. Даже не спросишь, как я себя чувствую? Не обратишь внимания на кровавое месиво, некогда имевшее вид цельной человеческой плоти?

– Хочу забрать деньги.

Пожав плечами, мужчина не стал препятствовать. Лишь критически осмотрел общее состояние возвратившегося сына и, по всей видимости, остался удовлетворенным, так как сразу отправился за очередной бутылкой. Дверца открывшегося холодильника протяжно заскрипела – сколько он себя помнил, ее никто не удосуживался починить за двадцать лет – в результате чего оттуда была извлечена почти нетронутая бутылка водки. В сущности, его нельзя винить за такие пристрастия. Не то чтобы Мануэль не был знаком с таким понятием, как осознанное саморазрушение, совсем наоборот. Однако есть большая разница между систематическим неудачником, вечно ноющем о несправедливости жизни, и невинным мальчишкой, понимающим, что так жить нельзя. Потом это переросло в осознание, некое просвещение. Сформировало совершенно противоположную адвайту.

– Конечно, тебя всю жизнь только деньги и беспокоили, – для поддержания равновесия Волкер-старший облокотился на дверной косяк и скрестил руки на оголенной груди, при этом наблюдая за действиями сына. – Когда в последний раз ты навещал ее просто так? Ты знал, что она болела.

Сохраняя то же ледяное молчание, Арман продолжал собирать разбросанные по полу купюры с изображенным на них суровым лицом Президента. Бывшего. Потянувшись за сумкой, лежавшей возле старого дивана, юноша на секунду задержался. Перебитая нога заныла еще сильнее, когда он наклонился вперед и, придерживаясь ладонью за подлокотник, поцеловал умершую маму в лоб. Ее сухая, истрескавшаяся кожа пропахла дешевыми медикаментами. Но на лице оставалась до странности безмятежная улыбка. Какую он будет помнить до конца. Квинтэссенция смерти. Ее безоговорочный триумф и радость от того, что она наступила. Невероятно. Тогда он внезапно все понял. Это было второе откровение за сегодняшний бесконечный день.

В последний миг наступает принятие неизбежного. А затем – явное облегчение. Сначала они боятся. Но этот страх мимолетен. Ведь с ним так легко покончить. Зато они увидели, кем были все это время. И поняли, что не стоило так отчаянно цепляться за жизнь.

– Неужели он недостаточно хорошо тебе платит, раз ты решил вернуться?

Перенеся вес на здоровую конечность, будущий Регент взглянул на отца. Биологического. Их не связывало ровным счетом ничего, кроме клеток ДНК. Это даже не их выбор. Свой Арман сделал давным-давно. Не совершая резких движений, он осторожно выпрямился. Ломота во всем теле уже воспринималась как данность. Он колебался. Остатки совести пытались отогнать подступающий к сердцу мрак. Дай мне повод не делать этого. Молю тебя.

– Во всяком случае, ей повезло. Она умерла прежде, чем увидела, в кого ты превратился.

Видит Бог, он пытался. Одного резкого прыжка вполне хватило, чтобы добраться до застывшей фигуры в дверном проеме. Адреналин разогнал кровь до непозволительной скорости, заглушив боль, страх и милосердие. Вонзив острые края бутылочного осколка в незащищённое мужское горло, Волкер задрожал. Он уже делал так раньше. Это не первое убийство. Казалось, жертва подозревала о грядущей катастрофе – отсутствие удивленного выражения свидетельствовало об этом. Вцепившись в локоть собственного убийцы, мужчина захрипел. Стекло вошло под кожу, не щадя артерий. Через минуту все помещение залилось кровью, брызжущей фонтаном. Отверстие в горле, изорванном на части, то сжималось, то разжималось.

И снова этот необъяснимый миг принятия. Какого-то нездорового смирения. Сделав два шага назад, Арман рухнул на испачканную плитку. Все закончилось так быстро. Тело убитого сползло по стене, все еще дергаясь в предсмертных конвульсиях. Отвратительное зрелище. Он так долго прятал за спиной подобранный заранее осколок, так отчаянно жаждал выбросить его подальше, избежать печальной участи отцеубийцы. Но рука предательски дрогнула. Он не сожалел. Просто закрыл глаза и облокотился на сумку с деньгами, позволяя себе отключиться.

Наконец-то.

Мышцы живота немного напряглись, почувствовав прикосновение теплых женских пальцев. Протяжно вздохнув через сжатые зубы, Волкер постепенно расслаблялся. Она целовала его зигзагообразный шрам. Тот самый, нанесенный неумелой рукой полупьяного халдея. Виктория нечасто акцентировала на нем внимание. Лишь в самые мрачные времена. Всего лишь попытка сбежать от ненавистного мира, переполненного внутренними конфликтами. Но так лучше. Значит, она доверяет ему настолько, что не скрывает свою уязвимость.

– Я тоже убил своего отца, – прошептал Мануэль, прежде чем ощутил на себе изучающий взгляд. Он сам не знал, почему вдруг решил открыть одну из своих самых страшных тайн, погребенных в залежах подсознания. Вместо ответа – длительный поцелуй. Такой же неразрывный, как и их связь.

Эта Сторона, Эдем.

– Сраные ублюдки! Ебаные козлы! – с каждым новым глотком ругательства Долана становились все изощренней. Не находя себе места среди многочисленных пустующих кресел в главном зале, мужчина просто наматывал круги по узорчатому ковру и, периодически возвышаясь над другим безмолвным зрителем, яростно жестикулировал: – Меня одного это раздражает? Одного просто бесит это поганое бездействие? И эти долбанные часы?

– Может, ты все же присядешь? – вежливо поинтересовался Лоуренс, апатично перебрасывая трость из руки в руку. Он сам не переносил затянувшейся тишины, нарушаемой треском камина. Кто-то постоянно подкидывал в огонь свежих поленьев и смятых бумажек. – Ты раздражителен и раздражаешь других.

– О, давайте подумаем над причинами вместе! Может, это потому что у меня пытаются отобрать весь бизнес? Потому что одно из самых доходных казино этой говенной страны, принадлежащих мне, было сожжено дотла? Или потому что из-за ебучего комендантского часа я не могу сходить домой и элементарно принять душ?

– Чем тебя не устраивают наши хорошо оборудованные ванные? – не отрываясь от презанятной книги, Маркус демонстративно закинул ногу на ногу и перевернул пожелтевшую страницу. Очки, небрежно приспущенные на переносицу, выгоднее подчеркивали его волкоподобный профиль. – Или ты не можешь уснуть без привычного смрада от соседствующего квартала со шлюхами?

– Я смотрю, мои проблемы забавляют тебя, Марк? Так давай посмеемся вместе, – Кларк рискнул нарушить личное пространство незаинтересованного в беседе Консультанта и почти наклонился над книгой. Их глаза встретились: равнодушная зелень и полыхающий каштан. – Клянусь Богом, если ты еще раз дотронешься до этой херни, я разобью ее об твою голову! – не оборачиваясь, Долан сделал предупредительный жест эдемовцу, потянувшемуся к песочным часам, чтобы еще раз запустить механизм.

– Послушай, мы уже много раз это обсуждали. Виктория попросила нас всех оставаться здесь, до особого распоряжения. Мне очень жаль, что твоя собственность немного пострадала, но выйти отсюда ты не можешь. Наших людей выслеживают и систематически отстреливают на улицах. Я бы солгал, если бы сказал, что буду скорбеть о тебе, но приказ есть приказ.