Неизвестная сила, гнавшая ее неизвестно куда, долго не могла оттенять голод. Прошло достаточно времени с той поры, как она ела и голод начал доканывать ее с ужасающей, сосущей силой. Чувство, похожее на подступавшую рвоту, одолевало ее, когда она преодолевала пустынный, горный перевал, где рос сухой вереск и ничего более. По вечерам она пила лишь оттаявший снег, потому что жажда ее мучила еще сильнее, чем отсутствие пищи.

Правда ей повезло, когда она оказалась в небольшой долине в ложбине между двух гор Беллатриса набрела на чье-то пустовавшее жилье и сарай. Двери в него были открыты и она прошла туда, оглядываясь. Солнце пряталось за гору, становилось холоднее, разряженный горный воздух плохо действовал на нее. У нее начинала кружиться голова.

-Люмос! — Безжизненным голосом проговорила она, вытягивая вперед дрожащую от холода руку из кармана мантии.

Блики света заплясали по тонким деревянным стенам и она смогла получше разглядеть строение в которое вошла. По полу были разбросаны опилки, в ящиках вперемешку с сеном валялся комьями компост, а в углу стояло что-то накрытое стеганым, рваным одеялом. Пахло сухой, даже немного горелой травой, но носом Белла учуяла еще один едва уловимый, тонкий запах. Пригнувшись к промерзшей земле, Белла стянула сшитое из цветных, грязных кусочков ткани одеяло и пред ее глазами предстал источник аромата. В сарае владельцы дома хранили съестное. Кто-то пришел раньше Беллы и повредил несколько баночек, из которых сочилось свежее повидло.

Сладковатые мелкорубленные кусочки яблока захрустели в зубах. И больше она удержаться не смогла, даже не думая, что возможно еда произведена руками магла. Вылизав одну банку начисто, она отвинтила крышечку от другой.

Спустя полчаса она, насытившись, сидела на полу, опираясь на деревянную стену сарая. И прикрываясь стеганным одеялом она уснула.

Сон ее был слишком спокоен для сна человека. Она даже не шевелилась и грудь ее практически не вздымалась в дыхании. Умиротворенная, словно мертвая, Беллатриса спала и не видела снов. А погода между тем ухудшалась. Миновал самый последний календарный день осени, но, кажется, что этот лист с упорядоченными в нем датами бессовестно врал. Зима наступила уже давно. Пронизывающий холод пробирался в дома, сквозь тонкие щели, сквозь окна и двери и даже теплые одежды уже едва защищали от него. Было холодно, иней покрывал камни полупрозрачной, белой дымкой, но снега не было. Чувствовалось что-то угнетающее в этом, что-то жуткое. Ведь, кажется, больше не за что было любить холода, кроме разве что за белоснежные хлопья, которые создавали в лютые морозы невероятный флер сказки.

Птицы улетели на юг. И больше всего на свете хотелось бы человеку уйти с ними, покинуть эти мрачные горы и оказаться в тепле, рядом с солнцем…

Это можно было сказать про кого угодно, кроме Беллы.

Кажется, если бы веки, открываясь, издавали какой-то звук, то горы и холмы бы разбудило что-то не менее страшное, чем раскаты грома. Резко распахнув глаза, Беллатриса выпрямила спину под прямым углом и замерла.

Огонек на палочке уже давно не горел, огонь из сухого сена она не стала разводить. В сарае было так темно, что хоть глаз выколи, но все равно она на что-то упорно и внимательно смотрела. И тут разбилась одна из стеклянных банок…

Звон стекла и внезапно Беллатриса извлекла палочку из кармана, на коленях подползая ближе к банкам с заготовками.

И тут она запрыгнула на кого-то, словно хищный зверь и зеленая вспышка на мгновение мельком освятила темный сарай. Душераздирающий вопль маленького зверька мог бы заставить любое живое существо сжаться в углу и задрожать…

Беллатриса перевернула ногой мертвую куницу и распахнув дверь пинком выкинула ее за двери своего убежища. Завыл ветер, громко и протяжно завыл… рваные облака помчались на север.

Захлопнув дверь Беллатриса опустилась на свое прежнее место и, замерев, уснула спокойно.

****

Ноги снова понесли ее вон, вперед, в никуда на следующее утро. Ни свет, ни заря, Беллатриса встала, и даже не захватив собой несколько банок съестного про запас, умчалась вниз по рисовавшейся вниз серпантином тропе.

После холодной ночи эти места стали приветливее, выглядывали из-за сизых туч даже кусочки светлого голубого неба. Величественные холмы простирались вдаль и казалось куда не глянь — вот он перед вами весь мир. Прекрасный и чудесный мир. Захватывало дух от горных перевалов, бесконечных, волнообразных затуманенных холмов. Речушки, не скованные льдом манили к себе, воды их держали куда-то свой сложный и запутанный путь, так похожий на человеческую жизнь.

В низинах гор было теплее и больше снега. Вообще по прошествии некоторого времени с начала зимы чувствовалась ее традиционная красота сильнее. Настала действительно настоящая зима.

Белла брела по протоптанной человеком тропе, криво проходившей через поле. Стоявшее посреди черное, распростершее свои палки-руки пугало клевали вороны и мрачно кричали. Ветер дул, пробегая меж зарослей пшена, желтевшего из-под снега. Редкие деревянные дома чернели на фоне белого покрывала, опавшего с небес и взмывавший из дымоходов тускло-серый дым улетая вверх, единился небом.

Миновав недавно какую-то деревню, Беллатриса застала постепенно проявлявшиеся ярче признаки приближавшегося Рождества. И как же быстро оно приближалось — кажется совсем-совсем недавно был мрачный Хэллоуин. А теперь же на дверях развешивали колючие веночки омелы и слепящая, искусственная гирлянда из огоньков была прилеплена под крышами, на окнах, на крыльце каждого дома, магазина. Не спрячешься, не скроешься от веселья, шума и гама, веры в волшебство и счастье. Беллатриса же, оборванная и грязная, бездумно неслась куда-то, словно ветер, который вечно летая по свету, никогда не найдет ни своего последнего пути, ни своего дома.

Горели торфяные болота, по всей видимости какой-то магл доигрался с огнем. Запах пожарища назойливо щекотал ноздри, но Белла не воротила носа и шла прямо на запах. И даже обмороженные до крови руки и дробивший ее чуть ли не на части холод не давали ей замереть. Шевеля губами, постукивая зубами она смотрела в землю. А казалось, что она будто говорит сама с собой, не произнося не звука, бессмысленно и беспощадно проклинает этот мир.

Стала четче вырисовываться приближавшаяся деревенька, сколько подобных ей деревень Белла видела на своем пути, но эта была особенной. Она молчала.

Наверняка, раньше это было очень даже знатное и прекрасное место. Если включить воображение и оживить с его помощью покосившуюся табличку с названием деревни, выровнять и покрасить в яркие, живые цвета дома и заставить вышагивать по улицам счастливых и довольных людей, то сразу можно понять еще и то, в какой упадок пришло это место. Ветер, гуляя, скрипел створками окон и дверей, ни одна тень не проскальзывала мимо. Казалось, что это было не живое место, а кто-то просто строил тут декорации для спектакля, а когда он прошел, то забыл его убрать.

-Лошадка моя, что ты… вот, кажется наступила наша с тобой последняя зима.

Жевала сено старая лошадь и гладила ее по длинной, запутанной гриве согбенная старушка, такая же седая и понурая, как и ее лошадь. В кофтенке своей она была как в вязаном коконе.

Они стояли возле домика, единственного который еще хоть как-то жил. Кусты были криво, но выстрижены, а забор покрашен синеватым цветом. В окне блестели мерцая огоньки из камина.

-Последняя наша зима… гляди как инеем покрылись наши кривые яблони. Туман стелется над рощей, а помнится когда ты была жеребенком, моя Эмили выводила тебя туда гулять, мимо болот и озер… тогда деревья были ниже.

Вытянув дрожащую руку, она показывала лошади холм, на котором в высь росли хвойные деревья.

-Там же она и пропала, наша Эмили, милая лошадка… там.

И потекли слезы по ее сморщившемуся, пожелтевшему, но все-таки красивому не смотря на старость лицу.

Лошадь встала на дыбы, когда в старушку попал косой, зеленый луч. Испуганный лошадиный ржач эхом раздался несколько раз. Перепуганное животное, встав снова на все четыре копыта, рвануло вон, вперед, к тому самому холму…