Ее воображение рисовало Белле яркую картину, наполнению лишь мрачными, темными красками. Друэлла Блэк, явившаяся к ней в Азкабан, чтобы навестить свою дочь и обругать ее за все, даже за то, что та просто родилась на этот свет. Она видела огромную, подпирающую небеса фигуру матери — такую, какой она казалась ей в детстве и пугалась, заливаясь тихими слезами и воспоминаниях о том, о чем она думала, сидя в темном чулане и вытирая кровь с лица или ладоней.
Когда она была маленькой, Белла мечтала о том, чтобы Друэлла стала добрее к ней и полюбила. Маленьким ребенком она делала все для этого — убирала за собой все игрушки, никогда не перебивала и слушала каждое ее слово, интересовалась ее здоровьем и старалась вести себя тихо, лишая себя многих удовольствий детства, но это не влюбляло Друэллу в нее сильнее. Мать всегда находила поводы, чтобы наказать ее и с каждым разом наказание, словно издеваясь, становилось все более бесчеловечным…
Проходили годы и Беллатриса понимала, что мать никогда не измениться и мечтала о том, чтобы у нее была другая мама. Любящая, понимающая. Не такая, какой была Друэлла с остальными ее сестрами (пусть она и завидовала той доброте, что она проявляла к ним), а другой. Готовой переступить через свои принципы, великодушной, умной, с которой можно смело брать пример и которой можно восхищаться… порой она думала о том, что Друэлла — не ее родная мама вот и не любит ее. Белла ждала момента, когда настоящая родительница придет за ней. Но той не суждено было явиться. Да и смотря в лицо Друэлле, она видела поразительное с собой сходство, которое с болью признавала.
А когда Беллатриса оказалась на финишной прямой к алтарю она поняла, что ей ничего не надо кроме как того, что бы Друэлла забыла о ее существовании и оставила в покое. Хотела остаться сиротой, но только чтобы у нее действительно не было родителей, которым она никогда не была нужна. Имея мать и отца она на самом деле была одна, страдая от того, что их звериные тени бродят вокруг нее и угнетают, превращая в сироту при живых родителях.
Вспоминая былую себя, Белла закапывала письмо матери все дальше и дальше под тонкое одеяло, под второе одеяло, под матрац и подальше к стене. Ее ярость и злость нисколько не утихали, и даже когда письмо было спрятано, она закрыла лицо в раскрытых ладонях и отвернулась к стене тихо всхлипывая, позабыв даже, что поднос с едой скоро исчезнет. Она вспоминала упреки Друэллы в письме Нарциссы, адресованном ей, и колотила кулаком стену. Пусть та немного написала об этом, Беллатриса знала, что она сильно умолчала, чтобы не злить ее. Но Белла все равно злилась…. она видела в этом упреке совсем иной смысл, видела, что даже Друэлла, не зная толком ситуации, подозревает о ее совершеннейшей тупости и корила себя, что тогда не смогла придумать ничего иного, составить тщательный план действий… ничего. Белла просто ринулась, как безумная, искать Темного Лорда любой ценой… которую она будет теперь выплачивать своей кровью до конца своих дней. И толку от этого не было никакого.
Представляя себе свою смерть в этой тюрьме, Беллатриса даже не боялась, в душе скованная равнодушием. Выпрямившись она посмотрела на Родольфуса Лестрейнджа, который по-прежнему был так же тих и угрюм, расстилал свое рваное одеяло. Приближался вечер, краем глаза Белла видела, как темнеют потихоньку за решеткой облака и мрачнеет слабый свет спрятанного за пеленой туч солнца. Решив последовать примеру мужа, Беллатриса тоже легла спать, накрывшись двумя одеялами и старым платьем, смиряясь, что может быть эта ночь станет для нее тут последней.
Каждый раз она засыпала с этой мыслью… а между тем даже в тюрьме вперед мчалось неугомонное, вечно спешащее время.
Несмотря на то, что ее запасы еды закончились уже давно и она мечтала о их пополнении, ответного письма Беллатриса сестре так и не написала. Просто не могла… она не знала, что рассказать сестре… да и общение с внешним миром было пугающим для нее, ибо усиливало знание о том, что она никогда снова там не окажется.
Между тем прошло Рождество, и Беллатриса получила на него посылку, где кроме еды еще лежал теплый свитер и яркая поздравительная открытка, которую Беллатриса засунула в тот же ящик, куда и остальные письма, прочитанные и не прочитанные. Пусть ей никогда не дарили столько еды на праздники, она была рада. Но недолго, ибо Лестрейндж тоже требовал своей доли, молчаливо протягивая свою ладонь и отворачиваясь от своей стены.
Жуя сладкие пирожные и печенье безо всякого удовольствия, Беллатриса вспоминала, как в один самый прекрасный в ее жизни сочельник Темный Лорд заставил ее убить его. Вспомнила, как в слезах шарила по комнате, разыскивая его. И понимая, что это было лишь подготовкой к настоящим испытаниям, Белла мрачнела, даже не в силах вспомнить своей тогдашней радости… когда Темный Лорд все-таки не оказался мертв и после они целую ночь целовались под омелой и кружились, почти танцуя в тишине.
За то, что на это Рождество она не осталась голодной Беллатриса так и не смогла поблагодарить сестру. Ничто не могло заставить ее взять в руки перо и начать выводить на пергаменте «Спасибо, Цисси!» … что-то свыше будто высушивало все эмоции, и она кидала свое перо, не в силах сложить из букв слова. Собственные горести, как туман заполоняли ее голову, и она не могла думать о таких светлых вещах как благодарность.
Часто она думала, как сделать так, чтобы ее запасов еды хватило на большее время. И придумала лишь то, что будет доставать свой ящик когда Лестрейндж крепко спит. А это было непросто, ибо тот просыпался от каждого постороннего шороха и вскакивал посерди ночи с запасами ругательств от приснившихся ему кошмаров. И потому-то Белла редко могла сделать это… однако, когда лакомый кусочек оказывался у нее во рту, она не могла не почувствовать, что некий душевный камень становится на мгновение легче.
Еда, правда, покрывалась тонкой корочкой льда из-за мороза и ей приходилось дуть на нее и греть в своих ладонях, но не то было настоящей бедой. Когда стало теплеть еда начинала портиться и было просто необходимо срочно съесть остатки. А Беллатриса, привыкшая экономить, даже из-за сильного голода не могла уничтожить все запасы раньше времени, чем-то, на которое она рассчитывала. Терпеливо отдирая гниль ногтями с каждого кусочка своего обеда, она жевала и ощущала слабую сытость. В придачу с той едой, что ей приносили, она могла не умирать с голоду.
Когда, судя по газетам, наступило лето у нее с Рождества осталось лишь несколько кусочков сдобного печенья. И приближался день ее последнего пиршества.
Как обычно она в темноте стала шарить рукой под кроватью и, нащупав ящик, потянула его к себе. Родольфус всхрапывал во сне и вертелся на узкой койке как будто бы он спал на раскаленной сковороде. Краем глаза Беллатриса смотрела на него, а тот отвернулся во сне и Белла нашла костлявыми пальцами последний кусочек печенья. Прожевала его щелкая зубами и упала на свою постель обратно. Эти движения по поеданию еды каждую ночь становились все машинальнее и машинальнее. Она уже могла делать все это в состоянии полусна, но все равно, когда она закрывала глаза стены и решетка не исчезали перед ней, а вкус гнилого печенья становился сильнее рука ее невольно вздрагивала от собственных представлений, что Родольфус вдруг отберет у нее и это.
Пепельного цвета стены расплывались перед ней, а мрачные тени проплывавших мимо облаков, которые словно ужасаясь жестокости и холодности людских мыслей в этих местах выпадали в виде осадков, осколков сердец и разбитых грез — белоснежных, полупрозрачных и хрупких градин. Руки Беллы ползли под одеяло, все дальше, закутывались поглубже.
Дырки в полу медленно наполнялись водой, а Беллатриса не шевелилась под одеялом, лишь тряслась от холода.
-У тебя тоже болит метка? — произнес мрачный голос.
Метка? Сначала Беллатриса не поняла, что от нее хотят и кто и только после того, как она осознала, что с ней разговаривает Родольфус и о чем он ее спрашивает Белла выпрыгнула из-под одеяла, посмотреть на свою руку, которую едва было видно в темноте.
