Тихий стук повторился вновь, и Белла приставила кулак к стене, чтобы стукнуть в ответ, но отчего-то замерла, заметила на полу свое мятое одеяло и листы газеты. Очередные слова застряли в ее горле. Кулак замер в воздухе.

****

Почерневшая плесень раскрашивала мутным цветом щели в стене. Куски мха, который, наверное, из всех живых существ единственный мог спокойно обитать в Азкабане, клочьями был разбросан по полу. Дождь, который, казалось бы, никогда не прекращался, успокоился и полил снова, с такой силой, будто бы ему никогда не давали. Будто бы вечно в мире была засуха, а дождь пошел в первый раз. А иногда он превращался даже в снег.

Одеяло, которое принес Дементор в эту камеру, промокло насквозь. В этой камере его использовали вместо зонтика. Накинув ткань, как промокаемый брезент на макушку, Белла, прислонившись к влажной решетке читала. Читала последнюю книгу, которую она запомнит за свою жизнь — «Ежедневный пророк». Это было единственное развлечение в ее камере. Поэтому она вчитывалась в ее строки как никогда внимательно, воображая с ее помощью скорее то, что она забудет. Белла прочитала весь «Пророк» вдоль и поперек, вплоть до объявлений. Запомнила номера страниц разделов, помнила почти все имена из статей. Причем не специально, а просто оно как-то само по себе врезалось в память.

Перелистывая страницы, она натыкалась на фотографии Дамблдора, нового Министра Магии, Барти Крауча старшего. И когда она видела их, то ногтем тут же вырезала им глаза. И вырезала глаза всем, кого лично знала.

С тех пор как Белла узнала о том, что Дементор заберет ее душу, она засыпала два раза, а Дементор приносил ей еду ровно четыре раза. Она могла понимать сколько прожила лишь по количеству приемов пищи. И ее это пугало, пугало то, что время идет, так долго заставляя ее задумываться о том, что случится с ней, когда она лишится души. Из-за этого она не могла спать, не могла, есть, только заставляла себя это делать, потому что чувствовала, что силы на исходе.

И каждый раз, когда к ней в камеру заходил Дементор, она в ужасе мечтала умереть, лишь бы только не потерять душу.

В очередной раз, дочитав газету до самого конца, она закрыла ее и положила рядом с собой. Она ее даже не прочитала, а проглядела. «Ежедневный пророк» помогал ей вспоминать минувшие дни в каждом своем предложении. И как бы ей не было тяжело их помнить и быть их частью, воспоминания о них делали ее существование жизнью.

Кроме как за газетным листом ей незачем было наблюдать, и она в упор смотрела на него. Чернила медленно расплывались по бумаге, фотографии тускнели, люди на них пытались спрятаться от дождя. Они таяли на страницах, как снег.

Хлопья падали с небес и в этот раз не таяли, холодным одеялом застилая каменный пол. Белла шагала по хрустящим снежинкам туда-сюда, туда-сюда.

Смертельно замерзая, Беллатриса уже почти перестала видеть что-либо перед собой, все помрачнело, даже белоснежные снежинки, серое от туч небо и размокший газетный лист. Беллатриса, сама не зная зачем, протянула к нему закоченевшие пальцы и осторожно разгладив, будто бы жалея его за то что выкинула, прошлась глазами по главной статье в ее жизни, по каждому словечку. Изуродованное имя ее Хозяина, поцелуй Дементора — эти фразы мелькали перед ее глазами, не вызывая практически никаких эмоций, кроме как грусти и пустого, страшного ожидания.

Белла понимала то, что кроме как ждать ей ничего не оставалось, ждать не счастья, не свободы, а смерти, неизвестной ей бездушной жизни, которую и жизнью она и назвать не могла, как бы она не раздумывала над этим, как бы ни пыталась себя переубедить.

В ее голове появлялись планы побега, но они тут же забывались, как только она подходила к решетке своей камеры. Много раз она так подходила к решетке и забывалась… до тех пор, пока у нее были силы.

А теперь, когда силы почти закончились, Белла только и сидела на полу. На одном и том же месте, не шевелясь. За окном расстилался густой туман, плакала вьюга и оттого Беллатриса больше не слышала стука в стену, его заглушал ветер и шум волн. Солнце она почти забыла, тут был только туман и дождь. Она уже почти верила в то, что другой погоды в мире не бывает и весь мир, который бесконечно огромен, исчез для нее навсегда.

В мгновение распахнувшуюся решетку прошел Дементор и, поставив поднос, уплыл, плотно ее захлопнув. Вместо того, чтобы приступать к еде Беллатриса еще очень долго разглядывала газету. Но когда она, наконец, решила пообедать, первое, что она испытала — это искреннее изумление.

Вместо обычной ее порции черного хлеба и небольшого стакана воды на подносе лежал огромный, по меркам Азкабана, ломоть, вымазанный в сливочном масле, а стакан был настолько теплым, что от одного лишь прикосновения у нее ошпарило пальцы.

Хотя она была почти уверена в том, что ее уже ничем не удивишь, но ее изумлению не было предела. Она взяла стакан с водой, и, сжимая в руке, мигом проглотила все его содержимое, которое обожгло ее раненое горло. Стакан оставался по-прежнему горячим, и она прижала его к себе, пытаясь согреться. Кусок хлеба, обильно помазанный маслом, лежал на разбитой тарелочке, до тех пока Беллатриса не схватила его и не проглотила целиком, почти не пережевывая. Поднос не исчезал, тарелка тоже, а стакан Белла прижимала к груди, даже когда он остыл и покрылся ледяной корочкой от оставшихся капель влаги. Кашель выдавливал из рта Беллы кровь, которую она выплевывала в кружку, непроизвольно скуля от боли. Она была вся мокрая от дождя, который закончился лишь тогда, когда Белла ощутила разрывавшую ее горло и грудь боль. Каждый судорожный вздох ей давался с большим трудом. Ее швыряло из стороны в сторону от боли и холода, она перестала слышать, понимать, где она находится, видя только собственную кровь и собственные судорожные вздохи, каждый из которых казался ей последним.

Вместе с болью к ней пришли отрывки сна, который она видела, находясь в полубреду и который казался ей самой страшной, правящей ее сознанием реалистичной явью. Своими глазами она видела, как по склону, накрытому густым туманом спускаются темные фигуры в плащах и как она, задыхаясь, катилась вслед за ними. А у подножья падала замертво, выколов собственные глаза.

С криками боли и ужаса Беллатриса резко вырвалась из своего сновидения, продолжая как ее конечности заледенели от холода и не видеть того, что за окном настали следующие сутки ее тяжелой, однообразной жизни.

Распахнулась решетка, которая больно треснула ее по затылку. Не успела она вскрикнуть, как какие-то руки схватили ее, и поспешно надев на нее черный мешок, потащили в неизвестном направлении.

Ее путь на этот раз длился недолго, протащив Беллу довольно грубо несколько лестничных пролетов, ее швырнули на пол.

В очень долго длившейся тишине, зарождался глухой вой. Или даже писк, мышиный или приглушенный человеческий. На слух она не могла разобрать.

Загадочным было то, что цепи не сжимали как обычно до судорог ее запястья, а висели свободно и тихо лязгали. Ей даже показалось, что она по-прежнему спит. Но лишь на мгновение, а когда она услышала звук медленно открывавшейся решетки, Белла поняла, что это все иллюзии.

В ее сознании и в том месте раздавалось человеческое бормотание, несуществующие люди говорили друг с другом, соглашались, в интонациях мрачного торжества. Они перестали быть лишь призраками и стали живыми людьми, когда внезапно обратились к Белле:

-Беллатриса Друэлла Лестрейндж?

Она чуть не отозвалась на этот призыв, слова вовремя застряли в ее горле.

-Беллатриса Друэлла Лестрейндж. — повторили вновь. — Сегодняшний день ознаменуется тем, что приговор о казни через поцелуй Дементора придет в исполнение. Дементоры ждут тут, в этом зале, чтобы начать выполнять приговор.

Неизвестная фигура, произнесла слово «приговор» и, наверное, взмахнула рукой, отдавая приказ. Цепи подвесили над полом Беллу, не видящую ничего кругом. Пустота под ногами заставила ее чувствовать подступавшую к горлу тошноту.