Беллатриса посмотрела краем глаза на своего старого супруга, уверенная, что как хозяин дома он утихомирит этот балаган, но тот со спокойным лицом жевал баранину, не давясь. Зал пропах жаренной, рыбой, видимо, где-то в кухне, Клякса не успевала следить за таким количеством еды для знатных гостей. Они все жевали и ругались, беседовали и вздыхали, беспомощно, как глупые школьники в конце семестра. Та сновала с подносом, вдоль да около, а Беллу тошнило лишь от одного вида еды. В глазах таяла комната, но никто не обращал на нее внимания. Мысли ее убивали, мир кругом — кромсал ее на части. Крутясь на стуле, будто ища взглядом незримой опоры, она не придумала ничего лучше, чем вскочить с места и убежать.

-Я, пожалуй, пойду. — Проговорила она, будто сама себе, бросив в сторону невероятно тяжелый стул. — Мне нехорошо.

-Беллатриса! — Воскликнул Родольфус. — Ты куда?

Он говорил с изумлением, которое в ее сознании отдалось агрессией. Она ускорила шаг, путаясь в подоле своего платья, и заскочила в первую попавшуюся по пути ванную комнату, даже не закрывшись на засов.

Не чувствуя земли, она, как висельник, балансирующий в петле на шее, кружилась из стороны в сторону по кривой окружности, пока не припала лицом к унитазу. Замерев возле него на коленях, она тяжело задышала, ее лицо покрылось потом. Твердая поверхность под рукой облегчила ее состояние, но дрожь в теле, после появления чувства земли под ногами, стала еще сильнее.

«Темный Лорд! Темный Лорд! Темный Лорд!» — как колокол звонко гудело в ее голове разными голосами Пожирателей Смерти. Заткнув уши, она поползла к раковине, чтобы смыть с лица невыносимый жар, но, даже в звуках плескавшейся воды ей показалось, что звуки имени Волан-де-морта повторяются без конца.

Она уползла в свою комнату, как раненый зверь, хрипя и выглядя отчаянно плохо. Ей хотелось и не хотелось есть одновременно, у нее ломило мышцы, а голова упорно не соображала, представляя ей лишь одну картину: обманщик Яксли скрыл факт появления Темного Лорда в этом доме. Он придет и разгневается на них всех, а на нее — особенно.

«Мой Повелитель…» — молясь подумала она и расплакалась, упав головой в свои собственные колени.

И это повторялось почти каждый день. Неподдельное чувство страха и ложные ситуации в голове, а затем — помутнение. Такая жизнь стала душить Беллу ни по дням, а по часам, ей снились бесконечные сны с длинными коридорами, где ее Повелитель растворялся в яркой вспышке света, отражавшейся от стен. За эти дни она множество раз вспоминала в слезах разговор с Милордом и чувствовала, что любовь к нему возросла еще сильнее, стала печальнее и безответнее.

Он сказал ей, вероятно, самый страшный факт в своей жизни и этим, кажется, убил всю надежду на их отношения. Правда убивает и не возрождает ничего. Она не могла поверить в это.

Начав притворятся спящей из-за Родольфуса, она запуталась в своей ночной рубашке и, разорвав её на себе, выбросила под кровать. Достала другую, и ели влезла в нее из-за слабых, непослушных рук.

Зная, что супруг будет гневно ворчать на нее, если увидит сидящей без дела, она сбросила лишнее с постели, и втягивая свежий воздух, забралась под одело. Стрелки настенных часов указывали на время, которое едва подходило для глубокого сна и она, солидарная с ними, талантливо прикидывалась, что дела обстоят иначе.

Ей приходилось каждый день мучительно размышлять, озираясь на ее с Волан-де-мортом короткое прошлое. Именно из-за этих раздумий она поняла, насколько плохо знает Темного Лорда, в отличие от того, что он знал про нее. Бывалые уроки Оклюменции рассказали правду лишь о ней. А Легилименции он обучал ее на примере украденных из своих постелей несчастных маглов. И их бытие она познавала с большей полнотой, чем мужчины, который был жизнью ее собственной.

О себе она рассказывала все, что он просил и не просил, когда о нем она знала лишь увиденное в настоящем времени, да о порочном статусе крови, о котором, она уверена, он никогда бы ей просто так не рассказал.

Как она жалела того короткого счастья, что у нее было. Ей казалось, что она ничего не успела сделать и познать, годы радости пролетели в один миг. Так же быстро, как скатилась с ее ресниц последняя слеза.

Потушив свечу на тумбочке, она будто убила в себе последнюю надежду, потому что ее плач громогласным эхом раздался не тише, чем на весь коридор второго этажа. Над ее спальней заскрипел потолок, но она не пугалась.

«Клякса, это Клякса» — вздыхала она, переводя дыхание.

В тумбочке лежали письма, которые она так и не осмелилась отправить Темному Лорду. Теперь она понимала, что не отправит вовсе. Ее ритуальные каждодневные истерики над этими двумя мятыми пергаментами были попытками искупления за свою вину. Сейчас она рвала, рвала их с ярой злостью и ненавистью. Взор был затуманен страданием.

Она вчитывалась в строки своей же писанины с таким упоением, будто этот текст был его ответами на этот же изложенный в них бессмысленный, слезливый бред.

«Слезливый бред… простите, что даже думала, что вы будете тратить время на чтение этого…»

Вспыхнувшее пламя разгорелось прямо на ее подушке и после исчезло, оставив на ней черное пятно, и, забрав сентиментальные письмена в никуда.

Мозг вдруг подсказал ей мысль, редкую среди воспоминаний лишь о Волан-де-Морте, правдивую и жестокую. Осознав, что если она так дальше и не будет есть, то скоро умрет, ей нечего было сказать самой себе. У нее не было аппетита, и даже угроза смерти не прибавляла ей желания выжить через еду, но она знала, что должна пожалеть о выброшенной в снег пище.

Настал момент, когда она действительно сдалась?

****

Нежно-лиловые крокусы росли по холмам, простиравшимся вдаль к морскому побережью. Воздух пах истинной, невинной весенней порой, согреваемой солнцем. В поле лежал мертвый мужчина, пожилой и сухонький, будто бумажный. Убила его вовсе не

Беллатриса, которую занесло в места столь далекие от ее дома трансгрессией совершенно случайно. Будучи машиной для убийств, она не исполняла все заказы смерти. Когда она пробиралась сквозь травы, ей случайно попался он, укрытый дарами весны, словно покрывалом.

Подул ветер, и ласковые лепестки садовой магнолии, будто распустившись, шелохнулись в его порывах. Беллатриса наклонилась к земле, и сорвала один из цветов, кидая лепестки лететь наперегонки с ветром. Ее, отчего-то, не изумляло, сколько тут красоты кругом, какое сегодня голубое, чудесное небо, и никакого трепета не вызывало у нее ничто. И даже никакого страха не возникало, что даже в таких местах смерть приходит, маскируясь под прекрасное.

Майский ветер приятно теребил подол мантии, волосы беспорядочно сколотые, колыхались, будто сухие колосья, а печальные мысли летели вперед, гоня Беллатрису домой, но ей не хотелось. Она задумалась, замерев, что в чем-то каждое утро она исполняла свою детскую мечту. Уходя из дома, как Родольфус хлопнет калиткой и исчезнет по направлению к работе, она трансгрессировала туда, куда представится ее воображению.

В детстве она мечтала сбежать из дома куда-нибудь, куда угодно… Теперь она могла покидать дом на целый день, а к ночи снова становиться узницей. Временная магическая метаморфоза. Тоже отчасти исполнение мечты.

Но ребенок внутри нее совсем не радовался. А пейзаж кругом казался нереальным, как только она перешагивала порог своего дома.

В своей спальне она закрылась балдахином от всех, закрыла глаза, мечтая, чтобы слезы смыли все печали. Ей хотелось задыхаться в них, но ничего не помогало. Она мучилась в холодном горе, пока мучительный сон не сморил ее безбрежное тело, и не погрузил измученную душу в череду пустых снов.

Но вдруг ее не разбудила Клякса.

-Хозяйка Беллатриса! Извините за беспокойство! К вам пришла ваша матушка — Друэлла Блэк!

Белла очнулась и пустым взглядом посмотрела не на Кляксу, а на тучи, которые сгустились за окном. Ноги сами повели ее к зеркалу, а эльфиха лишь выпучив глаза ждала, когда та хоть что-то, да вымолвит.