«Делайте, что хотите».

Загар на лице, полученный во время утренних прогулок к реке, тщательно запудривается. Следуют заверения Шеннон, что невеста должна быть бледна.

Глаза, и без того отличающиеся четкими линиями длинных ресниц, густо подкрасили. Непрестанное восхищение необычным оттенком глаз невесты, ставшим будто бы еще более выразительным после темной подводки, смущает. У Роуз глаза отца – орехового цвета. Ни она, ни ее брат не унаследовали голубой, кристально чистый цвет глаз матери. От Свон ей достались лишь светлые волосы и похожее сложение тела.

Роуз рассмеялась, не обращая внимания на вопросительный взгляд Шеннон. Ей не хотелось бы иметь тело отца, увитое, словно виноградной лозой, мышцами, натренированными в боях и походах. Отец с Генрихом очень похожи. Оба имеют поджарые фигуры, высокий рост, темный вьющийся волос. Оба красивы.

Отец – молодец, никогда не дает маме повода к ревности. Хотя Роуз видит, как та же самая Шеннон растекается патокой в присутствии наследника Эрии. А вот брат, как когда–то Петр, утром выпроваживает из своих комнат женщин. Слава Богу, он не путается с прислугой!

Мелькнула мысль о Руффе. Интересно, он тоже заводит интрижки? Ведь она столько раз отказывала ему в близости и научилась понимать, когда мужчина возбужден. Какую жизнь он ведет без нее? Нет, не может быть, чтобы он ей изменял. Он любит невесту и не позволит разрушить их свадьбу грязными связями. Она же держит себя в руках и не допускает даже мысли, что до нее дотронется не тот, кому она предназначена. Роуз подарит свою девственность любимому Руффу сегодня ночью.

Роуз всматривается в зеркало. Стараниями хлопочущих вокруг нее женщин, она из девушки превращается во взрослую даму.

Принцесса морщит лоб. Она выглядит значительно старше с этим ярким цветом губ.

Не говоря ни слова, она берет салфетку и стирает губную помаду.

– Но… – начинает фрейлина.

– Помада лишняя, – уверенно заявляет Роуз. – У меня пухлые губы, достаточно будет розового блеска.

Тут же идут заверения, что она права.

«Так действительно лучше», – всплескивает руками Шеннон, и пудра сыплется с ее праздничного парика на пол. Ни для кого во дворце не секрет, что Шеннон в погоне за модой, применяя чудодейственные краски, облысела. Теперь она тщательно пудрит парик, уверенная, что седина ей к лицу, и густо красит щеки. И у нее такие же черные ресницы и подводка, что сейчас красуются на лице Роуз.

Это наталкивает на мысль, а не пойти ли умыться? Пусть невеста останется загорелой, пусть на ее носу проступят веснушки, пусть глаза красит блеск счастья, а не искусственные тени, делающие взгляд рассеянным. Руфф любит ее, и не важно, как она выглядит.

Зачем делать талию тоньше, если дышать она сможет через раз? Зачем ворох юбок, расшитых шелком, украшенных кружевом, драгоценными камнями, если наряд становится неподъемным и каждый шаг, даже при примерке, дается с трудом?

Ах, да. Того хочет будущая свекровь. Холодный взгляд правительницы Бреужа заставляет ежиться и втягивать голову в плечи. Но Роуз не часто будет встречаться с ней, став королевой Северной Лории, поэтому она отдает дань желаниям матери Руффа. Невеста будет блистать тысячами драгоценных камней, показывая всему свету богатство Эрии и теша тщеславие родителей жениха.

Роуз самой ничего этого не надо. Помня давнее предсказание, она свыклась с мыслью, что наденет венок из полевых цветов и босая пойдет к алтарю. Так некстати она забыла, что нельзя верить всяким глупостям. Какой венок у принцессы? Только венец из чистого золота, украшенный цветами из драгоценных камней.

Роуз опять смотрит в зеркало. Вокруг никого. Портнихи оставили на кресле тяжелое свадебное платье. Туфельки, уложенные в сундучок, обшитый белым атласом, блестят алмазной пылью и ждут, когда их наденет невеста.

Роуз опять не узнает себя. На зеркале множатся трещины, расползаясь паутиной. На выбеленном лице появляются пятна грязи, ссадины, капли крови.

– Что же ты наделала, Роуз? – не упрек, вздох сожаления. До боли знакомый голос.

Порыв ветра, голоса…

Ненавистное, пугающее «Взять!» и ее отрывают от того, с кем ей удобно, надежно…

Открыв глаза, понимая, что происходящее уже не сон, Роуз увидела ступени, по которым ее волокли. Ногам было больно, и Роуз попыталась встать и идти сама, но никак не поспевала за стремительными шагами мужчин, чьи сапоги мелькали у самого лица.

Ее безжалостно тащили вниз. Она закричала. От боли в спине, где подсохшие царапины горели огнем, от обиды, что уснула и не знает, жив ли Петр, от стыда, что так и не переоделась, и теперь все обитатели замка видят ее грязное, израненное тело, просвечивающее через разодранную ткань тонкой рубашки.

– Петр! – закричала Роуз, но ничего не услышала, кроме шаркающих по ступеням шагов своих мучителей.

Когда Роуз выволокли во двор, яркий свет заставил ее зажмурится. Ее бросили недалеко от галереи, на траву, по которой она шла ночью. Но теперь на принцессе не было халата, только нижняя рубашка невесты, которую выстирал Петр, а Роуз нашла и надела.

Как хорошо, что хоть она осталась на ней! Правда, разодранная ткань не сильно прятало тело.

Сев и обхватив колени, Роуз утешила себя тем, что теперь ее нагота скрыта от глаз надсмотрщиков. Те стояли рядом, тихо переговариваясь на незнакомом языке, и чего–то ждали.

Роуз огляделась. За деревьями, буквально в нескольких шагах от нее, находился тот самый шатер, где развлекались ночные любовники. Как можно было заблудиться на небольшом пятачке? Темнота и страх погнали ее совсем в другую сторону от башни.

Сейчас она жалела, что покинула ее. Ох, как жалела!

Разве ей было там плохо?

Приближающиеся голоса заставили повернуть голову в сторону галереи. Двое крепких мужчин тащили по–прежнему бесчувственное тело Петра. Его голова свисала между вывернутыми руками, ноги оставляли широкий след на траве.

Глаза Роуз защипало от слез.

– Его в подземелье, ее ко мне, – властный голос отвлек от угрызений совести.

Из тени вышла женщина, одетая в черное. Длинное платье наглухо застегивалось на сотню мелких пуговиц, рукава открывали только кончики пальцев, а на голове, пряча волосы, скручивался жгутами причудливый тюрбан. Единственное украшение – тяжелый кулон с красным камнем, – смотрелся на груди кровавой раной.

Незнакомка лишь мазнула взглядом по пленнице, а Роуз почувствовала, как между лопаток медленно скатилась капля холодного пота.

Женщина прошла мимо, распространяя за собой шлейф аромата терпких духов.

Роуз сглотнула, потому что ее затошнило от страха.

Надсмотрщик больно схватился за плечо, и принцесса поторопилась подняться.

– Я сама, – она дернулась, чтобы освободиться из цепких пальцев, но получив крепкий толчок в спину, едва удержалась на ногах, и уже не сопротивлялась тому, что ее держат с двух сторон.

Следуя за женщиной в черном по галерее, Роуз поняла, что не ошиблась: та простиралась вдоль крепостной стены, связывая угловые башни.

Время от времени в стене открывались узкие проемы, ведущие наружу и заканчивающиеся арками из плотно растущих кустов, украшенных листвой нежно–голубого цвета. Не там ли она плутала ночью?

Мысленно представив рисунок на ковре, Роуз догадалась, что вовсе не ров окружает замок, а эти самые высокие кусты.

Выходит, замок охраняется с помощью колючего лабиринта? А Петр и словом о нем не обмолвился!

Неведомая рука больно сжала сердце. Где он? Очнулся ли?

Ее завели в следующую башню. Вопреки ожиданиям Роуз, лестница не закончилась помещением, похожим на то, в котором она жила с Петром. На площадке находились несколько одинаковых дверей. Женщина так быстро исчезла за одной из них, что Роуз не успела понять за какой. Ступив за порог, она чуть не упала: начался пологий спуск, переходящий в узкий коридор, в котором едва могли разойтись два человека.

Руки надсмотрщиков отпустили Роуз. Теперь она видела спину идущего впереди стражника, сзади топал второй. Коридор резко свернул направо и разделился на три рукава. Через какое–то время стражник повернул налево, и они, поднявшись на два пролета, вновь начали спуск.