— Мы и сейчас с ними время от времени работаем — не забывай об этом. А так… Не люблю, когда в мире что-то меняется, — он подошёл и выглянул в окно — на людей, снующих в лагере. — Приходится меняться вслед за миром. Строишь себе планы на год вперёд, на два, а потом какое-то обстоятельство рушит их, словно ветер — карточные домики, и всё приходится продумывать сначала — изменения редко проходят гладко и никогда не бывают полностью позитивными.
— Может в этот раз будет по-другому?
— Может и будет, но только для тебя. Я уже видел столько перемен за жизнь, что они кажутся рутиной, пускай и насильственной.
— Ха. Кажется, я нашёл единственную привилегию старости.
— Всего сорок девять — не такой уж я и старый. Можно сказать, половина молодости ещё есть.
— «Половина молодости»? — на лице мужчины появилась ухмылка.
— Вот увидишь — я и в восемьдесят пробежаться смогу… Знал я одного азиата, так он в свои семьдесят шесть…
В комнату вошёл очередной «покупатель» и доложил, что очередная туша лежала в сумках у лошадей. Выглянув, оба торговца убедились, что так и было, и выдали женщине её долю. Условия сделки с подобными лагерями всегда были очень выгодными — довольно просто было договариваться с теми, у кого наступали времена отчаяния. Как только она вышла, Хантер тут же вернулся к теме оружия:
— И, кстати, ты обещал рассказать, почему тебе так важна эта пушка.
— Не лучшее время.
— А когда?
— Никогда.
— Не канает — давай рассказывай.
— Будет достаточно, если я скажу, что из него застрелился близкий мне человек?
— Это ты мне и раньше говорил — давай детали, — Уильям обернулся на своего собеседника. — Впрочем, если тебе тяжело вспоминать — я не настаиваю.
— Прошло слишком много лет, чтобы мне было тяжело вспоминать. А если бы действительно не настаивал — остановился бы ещё после первого отказа… Есть такая игра: «Месяц памяти», — интерпретация Русской Рулетки. Её суть заключается в том, чтобы заполнить револьвер тремя патронами через один каждый и, подставив к виску да прокрутив, нажать на курок. В первый раз шансы твоего выживания будут пятьдесят процентов — три из шести, но на этом не останавливаются. Если ты выжил — крутишь дальше и снова нажимаешь, — Папа Медведь прокрутил барабан и тот, издавая щёлкающие звуки, завертелся. — Шанс выжить после двух таких попыток — один к четырём (пятьдесят процентов умножаются на пятьдесят процентов — сам знаешь, как это работает). Но и на этом…
— И на этом не останавливаются, верно?
— Верно. Хотя большинство из тех, кто пробовал при мне, останавливались именно там. Один к восьми на то, что после трёх вращений наполовину заполненного барабана ты останешься жив — одна жизнь за жизнь случайных восьми проходящих. Стоящая сделка, верно? Дальше — один к шестнадцати и один к тридцати двум. Считается, что если ты выжил после этих пяти вращений, то ты пережил тридцать человек — целая танковая рота погибла бы на твоём месте, но не ты. Значит: не твоё время умирать. В честь каждого, что погиб бы на твоем месте, ты проживаешь один день — целый месяц на то, чтобы найти, зачем жить. И это очень помогает, когда совсем отчаялся — осознание того, что многие уже умерли бы по велению судьбы, но не ты. Это то, что обязан делать каждый прежде, чем сводить с жизнью счёты. Хотя, как я и сказал, многие останавливаются уже на втором щелчке.
— Стоило бы назвать это «Воскресением» — в честь одного мужика, что умер и воскрес на тридцать третьем году жизни. Звучит лучше, по крайней мере. А как эта игра?..
— Я как раз собирался рассказать. В мирное время — ещё до того, как случилась эпидемия, мой отец работал дальнобойщиком. Я тебе уже рассказывал — гонял различные грузы из штата в штат и, в принципе, был доволен жизнью. От него я много узнал о своей собственной стране, многому научился и не видел себя, живущим на одном месте, пускай мать была двумя руками за то, чтобы я никогда не покидал свой родной городок. По крайней мере, её можно было понять — она меня, считай, воспитала и вырастила. Когда в начале тридцать восьмого по всей стране объявили чрезвычайное положение, он приехал, усадил нас в фургон, и мы помчали прочь — на север, как и все остальные. Далеко, как понимаешь, не уехали — встали на границе с Канадой, где уже тоже было неспокойно. Он вышел, пошёл на пропускной пункт пешком, провёл там целый день, а когда вернулся — усадил нас в задний отсек, съехал с дороги и погнал в обратную сторону… Он был умным человеком. Может, и не гением мысли (иначе — не работал бы дальнобойщиком), но достаточно умным, чтобы двенадцатилетний парнишка мог на него равняться. Мы доехали до какого-то домишки, чьи хозяева уехали в спешке, он открыл нам двери и, только сделав это, заперся в гараже.
— Он заразился.
— Точно. Тогда же на всех не было нормальных фильтров и защиты, а какая-нибудь тряпка на лице не сильно-то спасала. Он выжидал целые полторы недели — чуть меньше, чем, по официальным заявлениям, было нужно для перехода из инкубационного периода. Пока мы таскали еду из наших запасов в машине и бегали к ближайшим заправкам, он просто сидел там в одиночестве — общался с нами через дверь с небольшими стёклышками. У него проявились симптомы. В довольно тяжёлой форме — естественная сопротивляемость его организма была низкой, так что он стал умирать прямо у нас на глазах. Мать… Предлагала, конечно, отправиться в забитые больницы, говорила что-то о слухах о вакцине и прочем — продолжала бороться. Но по его состоянию, по его одному взгляду было видно, чем это закончится — он кашлял кровью, его кожа всё время была красная от жара, артерии на руках и даже капилляры в глазах вздулись, а десна всё время кровоточили… Вирус… можно контролировать, можно, понятно, лечить. Паразита — нет. В его последний вечер он и научил меня этой игре — когда я в слезах просил его принять помощь. Он сказал, что если сейчас выиграет, то согласится на всё, что угодно — примет любое предложение, попытается попытать счастья в любой больнице, даже если его откажутся пускать на порог, а если нет — чтобы я берёг мать и не забывал говорить о том, что люблю её, — Уильям смотрел на своего собеседника и не понимал — в глазах того не отражалось абсолютно ничего. — Улыбнувшись, он завесил окошко своей кофтой и предупредил, чтобы мы уезжали и ни за что не заходили, в случае чего, в комнату. Он проиграл. С первого же выстрела.
— Жестоко.
— Хуже всего то, что я, понимая, что нам пригодится оружие, зашёл в ту комнату на следующий день. С одной стороны, это было моей самой большой ошибкой — чудо, что такой тупой пацан, как я, не заразился, просто прикрыв лицо кофтой, а с другой… Это теперь моя единственная память о семье. Как-то так.
— «Как-то так»? И как ты вообще мог поставить такую вещь на глупый спор? — от растерянности и печали мужчину быстро бросило в эмоции. — Прости меня, Ви, но ты настоящий придурок — единственную память…
— Он и так рано или поздно станет твоим, — он поднялся и потянулся.
— Имея хоть что-то от моей старой семьи, я бы не отдал это ни за что в жизни — я его не возьму.
— Возьмёшь. Не сейчас, так рано или поздно — когда мне он уже не понадобится. И это будет уже напоминание обо мне, рассказывающем когда-то эту историю. Так воспоминания и живут сквозь поколения.
— «Когда мне не понадобится», — ха. Если верить твоему энтузиазму, я сам состариться к этому времени успею. Кто тогда его возьмёт?
— Ну… Придётся тебе найти какого-нибудь парнишку, убить его семью и взять на воспитание — не пропадать же добру.
— Прямо вижу: «В чём смысл твоего существования? Ты должен оберегать этот револьвер, щенок».
— Вот видишь — даже идею схватил на лету.
— Пх-ха-ха… — Уилл, наконец, расслабился и сел рядом. — А почему хотел отдать его завтра? Ты же не охотишься, а просто сидишь и?..
— Да там… Одни обстоятельства появились — у наших ребят из соседнего лагеря теперь какие-то претензии к сделке. Я, конечно, не суеверный, но в переговорах ствол всегда понадобится… Забудь — разберусь сам, пока ты с лагерными на охоте.