— Тогда за те таинства, что ещё будут найдены, — девушка подняла бокал с вином до уровня головы, а потом осушила не без милой улыбки. — Знаешь, такой азарт, пожалуй, придаёт жизни смысла. Особенно когда ты знаешь, что на грани, но и знаешь, что должен сделать ещё. Максимально много — сколько можешь, — и поэтому выкладываешься на все двести. Не без ран, не без страданий, но зато, когда приходишь в себя, встречаешь родные лица, — усмехнулась девушка, задумчиво посмотрев на бутыль с ромом, так что в следующий миг уже пробовала этот крепкий, но притом не терпкий напиток. — Правда, конечно, так не всегда, но это не сильно печалит, когда осознаёшь, что худшее впереди. Не правда ли, — уточнила она, вновь обратив взгляд голубых глаз к девушке, ласково улыбаясь. Щёки уже прогревал румянец, который нежно касался белой кожи.
Мари внимательно слушала Лану. Она посмотрела на свои руки. Ей было трудно понять, что говорит её собеседница. Родные лица? Что это значит? Ей было совершенно непонятно. С самых малых лет девушку недолюбливали даже родители, а после смерти её брата они совсем забоялись родную дочь и старались быть подальше от неё. Одна лишь милая бабуля не боялась того, кто есть Мари на самом деле, но темноволосая даже не помнила очертаний её лица. Она лишь помнила тихое пение колыбельных, пропитанные нежностью и любовью. Была ещё в их замке одна горничная, которая таскала для малышки Мари книги про магию, а также немного сладостей, которые она просто обожала. Но та пропала, и, к сожалению, больше близких людей у Мари не было. И никто не знал про её прошлое, никто не знал про её переживания, никто не знал, сколько слёз пролила в детстве Мари. Замкнутость этой по виду милой дамы иногда удивляла и даже несколько огорчала. Девушка крутила своё кольцо на указательном пальце. Именно так она делала, когда нервничала или уходила в мысли прошлых переживаний, будто бы вновь переживая тот ужас одиночества. Мари тяжело вздохнула и посмотрела на Лану.
— Не всегда впереди остаётся лишь худшее. Ведь всегда найдётся кто-то, кто сможет скрасить эту темноту в жизни. Я стараюсь не думать об этом, ведь такие мысли иногда нагоняют грусть, — темноволосая пожала плечами.
— Впереди нас ждёт всегда что-то более интересное, чем прежде, — усмехнулась Лана, коснувшись руки девушки так же неожиданно, как и взглянула вновь с неподдельным теплом в голубых кусочкам льда. — Не стоит сетовать на то, что приносят нам в жизнь боги. Они-то лучше знают, какой сюжет принесёт нам в жизнь непревзойдённых и неповторимых красок.
Девушка погладила ручку Мари и отпустила, припав губами к бутылке с ромом, смолкнув. Взгляд становился туманным, а варг в свою очередь очень тихой и смирной, прислушиваясь к эмоциям вокруг. Девушка стихла, пока вновь не заговорила приглушённо. Голос не казался необычно мелодичным, а звучал как грустное звучание виолончели:
— Если ты что-то не нашла прежде, это не значит, что ты это не обнаружишь в следующий миг. Смысл всего, что задумано, будет всегда далёк от нас, дальше, чем следует для того, чтобы наш разум уловил суть. Но мы её чувствуем и, если доверимся, найдём суть всего происходящего, — девушка пустила горький смешок и покачала головой.
— А ещё те, кто нам был дорог, всегда живут в нас. Я себя этим успокаиваю. Особенно когда смотрю в лицо своей сестры и замечаю в ней черты матери.
Девушка вновь сделала несколько глотков прозрачного напитка и отвела взгляд к окну. В таком положении была хороша заметна тонкая красивая шея девушки, не лишённая мышечного каркаса, очертание овала лица, не лишенного женского очарования, в котором, впрочем, пробивались более резкие черты, связанные с широкими скулами и очертанием нижней челюсти. Изогнутые в меру широкие, в меру тонкие брови девушки подчёркивали своенравность, а прямой лоб напротив — прямолинейность девушки. Вздёрнутый вверх кончик носа добавлял шкодливости и насмешливости.
— Я одна из тех, кто не верит в богов, — сказала девушка. — Я всегда была одна, и я всегда добивалась всего сама. Не было никаких богов. Был лишь один мрак, смерть, а также горечь, слёзы и одиночество, которые вечно окружали меня. Я словно живу в море печали, в море, которое я сама наплакала. Если бы были боги, то все бы жили в шоколаде. Вся Империя построена на чьих-то костях, и это известно каждым, но не каждый готов это принять. Кому-то просто проще закрыть на это глаза и молиться своим богам, пока за их спинами погибает столько горожан. Как жаль, что лишь малая часть готова помогать бедным, — девушка печально вздохнула. В её глазах появилась бесконечная грусть. Создавалось такое чувство, будто бы она знала каждого бедного, которому нужна была помощь. Это был тот человек, который жалел бедных и всегда старался помогать им. — Я видела, как обычного бедного человека забрасывают камнями и палками маленькие дети.
Казалось, что сейчас на свете нет печальнее существа, чем Мари.
— Может быть, боги есть, но они явно несправедливы, а мы для них — лишь жалкие игрушки, которыми играются, — с каждой секундой темноволосая становилась всё подавленее, словно проходила через такую жизнь. Хоть девушка и жила во дворце, где везде была роскошь, носила дорогое одеяние ручной вышивки, но в ней не погасла человечность, как бывает со многими богатыми существами. — Отвратительно видеть, как этот мир тянется в тьму, хаос, разруху. Отвратительно видеть поведение людей, которые выше по рангу, которые возомнили из себя невесть что, — она нахмурилась, — отвратительно жить в мире, где столько несправедливости.
— Отвратительно? Ещё бы. Мари, этот мир жесток, есть в нём боги или нет. Но, как человек учёный, ты не можешь не знать, что кто-то создал все эти артефакты… То были Древние, которых в один таинственный миг не стало. Не стало самых могущественных и, насколько ясно из книг, самых продуманных существ. Вот только на смену им пришли мы, — усмехнулась варг, а в голубых глазах плескался огонёк смеха. Как? Как эта девушка могла смеяться глазами, радоваться, хотя видела всё это сама? Всё то, о чём говорила Мари, всё то и даже более. Умирающих на глазах — тех, кого казнят. Да что говорить — она сама казнила, ведь приводила исполнение закона, когда поручали либо доставить, либо убить провинившегося. Она сама была тем, кто вершил жестокость, была тем, у кого руки чаще были в крови, чем в воде.
— Но, знаешь, если бы не было бедности, то не было бы и роскоши. Если бы не было жестокости, не было бы благородства, если бы не было бесчестья, то мы бы не знали о чести… Что толку гадать о роли обездоленных, если есть тот, кто у них отбирает право? Его нужно поймать и приставить на участь судить плахе. Такова моя работа, пожалуй, помимо расхищения гробниц Древних, сжигания Демонов и убийства големов, что охраняют сокровища… — девушка изрядно отпила рома, и часть его ручейком стекла с губ и упала с подбородка, а на губах у варга красовалась кривая насмешливая улыбка.
— Да будет Дарг улыбчив тем, кому выпадает участь творить зло, ведь мы развлекаем богов всю свою жизнь. Они смеются, когда короли погибают от кинжалов распутных девиц, когда их же сыновья расхищают их страны и разрушают устои. Это жизнь, Мари… ЖИЗНЬ.
И что-то зловещее, что-то яркое было в том, как говорила это слово Лана. Казалось, варг вкладывала всю страсть, все чувства в одно единственное слово, когда глаза девушки застилала пелена, и они были сощурены, направленные в даль.
— Это жизнь. Даже когда молодую, самую многообещающую пару, лучших из лучших, отправляют на смерть, и они умирают в один день, защищая друг друга до последней капли крови. Когда их дети, едва умеющие стоять на ногах, ещё только научились говорить слово «мать» и слово «отец», вынуждены навсегда запомнить слово «смерть», — девушка затихла. Последнее слово горчило на губах столь сильно, что Лана решила закусить и немного морщась, допила бесцветный алкоголь из первого бутыля. — Что бы нас не ждало, на всё это воля богов. И даже если они не будут к нам благосклонны, лучше отыграть свою роль ярко и с чувством, без остатка, чем думать за гранью о том, что могло быть, если бы… — девушка вновь затихла, наполнив бокал алым вином.
