<p>
— Скажи, мастер, если наблюдатели скрытны и избегают малейшего вмешательства в людские дела, откуда Юрг и Арз так много знали о них?</p>
<p>
— О чём ты лепечешь, святушонок монастырский? Разве для тебя по сей день тайна, что и в нашем мире живут люди, пренебрегающие запретами? По песчинке мель нанесена, что-то и проступило из мутной воды. Тебе ли я буду рассказывать, какие удивительные встречи порой случаются!</p>
<p>
— Маленький дурачок Арз, — помолчав, заговорил Игнац, — в душе был рыж, хоть волосом и чёрен. Сбежал пострелёнок из отчего дома, хотя и крепко там за него держались, говорил. И прихватил немножко на дорожку. Так, малость... за которую пылкий магистр Пирокар всякого живьём изжарит.</p>
<p>
Я даже вздрогнул от неожиданности. Старик умел переламывать разговор.</p>
<p>
— Знаешь, Одо, за Юрга я не очень-то его виню. Когда замутилось то судилище, не Пирокар сидел головою в монастыре. Верховным был Сардос какой-то, что ли. Да все они головешки с одного костра. Добрались до Арза, и до тебя, пригорит им, доберутся, будь ты хоть племянник Аданосу. Держи ухо востро и не играй с огнём, служитель Инноса. Тогда обтрясли меня как грушу, разорили, опозорили, чуть не смели в Долину вслед за Юргом, но отстали, ничего не нашли... а ничего я и не ныкал. Сейчас вот брезгуют искать, да и правда, только разве море в трущобах не спрячешь.</p>
<p>
— Малость та ведь поменьше моря?</p>
<p>
— Кто знает... Арз оставил у меня записки деда. О наблюдателях, о пробоинах и руслах времени. Не скажи мальчишка, что за писанина, я бы сам в жизни не докумекал. На каких языках начиркано, какими знаками, слов нет, не расскажу. Написано-то всё начерно, да ещё и Арз там всюду подмалевал своей ручонкой. Сказал, расчёты. Хм... Не по моему умишке и то малое, что я как-то разобрал. Взять хоть вот Хроманин, гоблин знает, что за диво. И прочее не лучше. Пусть и дерзок я в своём невежестве, но думается мне, старому дураку, что и великому мудрецу Пирокару не по зубам расчёты недоросля Арза Ирого.</p>
<p>
— А они, что же, не раскисли во время потопа? — удивился я.</p>
<p>
— Нет, — Игнац хитро сверкнул глазами из-под всклокоченных бровей. — Я их разлил по бутылкам.</p>
<p>
Он наслаждался моим замешательством.</p>
<p>
— Раздербанил на листы, скрутил, распихал по бутылкам и запечатал воском. Как признал, что не впрок мне. А винный погребок мой с сиим пойлом в надёжном месте. И вряд ли на Хоринисе сыщется понимающий человек, кому по нутру изысканное угощение от дома Ирого.</p>
<p>
Старик пододвинул к себе миску дрожащей рукой. И снова оттолкнул.</p>
<p>
— Думал, заморю червячка да вздремну. А ты мне весь сон перебил, — пожаловался он. — Когда пойдёшь там мимо... а ты пойдёшь, я-то знаю. Скажешь ей, что я добавки хочу. Горяченькой.</p>
<p>
— Скажу.</p>
<p>
— Ишь, встрепенулся, благочестивый!</p>
<p>
И тут же увяла его беззлобная насмешка.</p>
<p>
— Одо... Дай мне слово. Когда сдохну, тебе скажут... Проводи меня.</p>
<p>
Я обещал. И выполнил обещание спустя четыре дня. И был поражён тем, сколько же людей, оказывается, ютилось в приморских лачужках.</p>
<p>
Мы с Ыныкх-Чорром гребли, пока голубоватая дымка весеннего дождя почти не поглотила Хоринис, и Фарим не буркнул: довольно. Завёрнутое в белую холстину тело, костлявое и лёгкое, скользнуло в тёмную воду, и бурые камни повлекли его туда, где "никто не будет топтаться по костям".</p>
<p>
Топчущийся под моросью у Западных ворот проповедник Даррон, едва сдерживая ярость, попрекнул меня в том, что я, служитель Инноса, запятнал себя участием в богомерзком дикарском обряде. Думаю, он и ещё какую-то гнусность хотел присовокупить к моему греху.</p>
<p>
— Давайте проверим, мастер Даррон, — предложил я, качнув посохом, — успеете ли вы хоть раз ожечь меня, прежде чем я отшибу вам руки.</p>
<p>
Он, втянув голову в плечи, молча признал своё поражение.</p>
<p>
С того дня я больше не считал себя послушником Круга Огня. Послушание моё, похоже, кануло на дно морское камнем.</p>
<p>
Иногда я навещал мастера Исгарота в часовенке и передавал через него какие-нибудь целебные редкости для мастера Неораса. Чаще всего я виделся с послушником Бабо, который не уставал сокрушаться по несказанно прекрасной виноградное лозе, не пережившей дни уравновешивающего потопа.</p>
<p>
В монастыре судачили, будто бы я, самозванный и самонадеянный любимец Аданоса, оказался недальновиден и слаб, и меня соблазнила женщина. Я никого не стал в том разуверять.</p>
<p>
Если же властные мудрецы из Высшего совета и намеревались всяческими правдами и неправдами вернуть блудного ослушника в обитель, то им пришлось отказаться от этой затеи, довольствуясь тем, что я не промышлял какой-нибудь некромантской ворожбой, призывом демонов и прочими чернокнижными непотребствами, каковых мог бы нахвататься при случае от подозрительного старика Игнаца.</p>
<p>
Я не скучал.</p>
<p>
Я учился корабельному делу. Я выучил язык орков и говорил на нём гораздо лучше простака Ыныкх-Чорра. Не пренебрёг я и затейливой письменностью сего народа, преуспев и в этом искусстве.</p>
<p>
Я никогда не прятался от непогоды, но кто бы из таинственных вневременных наблюдателей не посещал чудесный остров Хоринис, тот невидимка свято чтил закон невмешательства. И не было мне знака...</p>
