Гуля увела меня в глубину мастерской. Дальше рабочей комнаты и дальше ее маленького кабинета. Мы прошли мимо открытых дверей, и я успела зацепить вниманием удобное кресло, маленький письменный стол и рамки с фотографиями на стенах. Набралась храбрости и спросила:
- Как поживают ваши сыновья, как внук?
- Так мы знакомы? Уверенна, что ни разу вас не встречала, но в тоже время... Как вас зовут?
- Ирис.
- Ирис... Ирочка...
Она завела меня в личную мастерскую и пока снимала верхнюю одежду, махнув мне рукой на вешалку, перечисляла места, где могла бы меня видеть раньше. Нет, я не одноклассница ее младшего, не бывшая ученица из лицея, где она преподавала десять лет назад, не соседка-девочка из дома, где Гуля снимала квартиру, пока жила в Сольцбурге.
- Так откуда вы меня знаете?
- Нет, я лично не знаю, только через знакомых знакомых. У меня подружка, у подружки сестра, у сестры сокурсница, и она приятельница вашей невестки. А о "золотой игле" и в большом городе наслышаны, вот я нарочно и приехала.
Гуля польщенно заулыбалась. Засуетилась, заглядывая за ширму, потом за стеллаж, сказала, что все у ее мальчиков чудесно. Один в столице, хорошо зарабатывает, стал отцом, живет с женой душа в душу. Второй за границей, еще лучше устроился, полюбил там женщину, остался насовсем. Приедут на новый год к ней, а летом зовут, наоборот, у них погостить.
Она рассказывала. А у меня перед глазами стояла картина общажной кухни, разлитого борща и разбитой несчастной женщины, которая плакала: "И никому не нужна я". Где был тот рубеж? Когда он случился у Гульнары Сатти - когда она осталась с двумя маленькими детьми, но не пошла работать на консервный завод, а рискнула освоить портянжное дело? Когда в один день решила, что кормить и одевать своих сыновей недостаточно, чтобы быть хорошей матерью, а нужно быть самой счастливой и занятой любимым делом, чтобы растить детей в радости, а не злости на жестокую долю...
- Ирочка, это будет весьма любопытно если... У меня глаз-алмаз, я вижу, что может подойти идеально, или чуть-чуть с погрешностью. Ваш рост, ваши пропорции. Ну, конечно! Снимайте свитер, он и сбил меня с толку!
Я сняла, оставшись в юбке и тонкой кофточке, что носила под свитером. Гуля быстро перебирала массив одежды на открытой длинной стойке, как в магазинах, и с довольным возгласом выудила готовое пальто с капюшоном. Длинное, глубокого индигового цвета, с широким поясом и красивой перламутровой пуговицей у горловины. Красивой, как ювелирная брошь из серебра - в виде морской ракушки.
- К вашим жемчужинкам на перчатках. В октябре нашло вдохновение и я спроектировала эту модель. Все на глазок, но может подойти идеально! Как раз к шарфу, к перчаткам, к вашим глазам и вашему образу.
У меня аж все замерло от красоты и внезапности такого. Казалось, что Гуля, протягивает мне волшебную мантию. Одеяние, которое неуловимо сочетает в себе современный крой, и все же оставляет место для сказочных нюансов - объемного капюшона складками, сложно собранных рукавов.
- Ну ка, не стойте столбом. - Сделала крутящийся жест, и я развернулась спиной, позволяя ей одеть пальто на меня. - Сейчас выкачу зеркало. Минутку.
Шелковый подклад, плотность, тяжесть, мягкость. Царапнула мысль - где я и где такая роскошь? А все внутренние ощущения вопили - моя шкура, влитая, родная, идеальная! Словно нашелся какой-то живой кусочек меня самой, и вернулся на свое место. На плечи.
Гуля бесцеремонно щупала за талию, обхватила грудную клетку, застегнула, как беспомощного ребенка, затянула пояс:
- Еще чуть-чуть вам нужно поправиться, Ирис. Вы болели? Это не ваш вес, я вижу. Два-три килограмма и вещь сядет как нужно. Вам нравится? Откройте глаза.
Страшно. Да, чувствую себя в нем хорошо, но вдруг в зеркале увижу уже не себя? И обрушится оно - отречение, предательство, фальшивая Ирис, которая посмотрит из отражения и ухмыльнется: "продала свою прошлую жизнь за тряпку?". Измена себе или перемена себя?
- Мне всегда хотелось быть красивой прежде всего для того, чтобы мои сыновья мной гордились. У них красивая мама, счастливая мама, неземная, как фея! - Гуля рассмеялась прямо возле уха, стояла близко. - Не робейте, открывайте глаза! Ох, как я себя узнаю! Женщины быстро привыкают быть замарашками и занашивать вещи до дыр! А красота живительна, красота вдохновляет и радует не только свою обладательницу, но и всех ее близких. Ну? Так... куда слезы, откуда слезы? Собрать все в платочек и отложить на другой день!
А я не смогла сдержаться от ее слов. Я посмотрела на себя и представила - если бы... был бы дедушка рад увидеть меня, внучку, такую? Папа и мама - такую дочь? Или мой Василек, если был жив, не улыбался бы радостно мне, потянувшись ручками к яркости, радости и счастливой маме? Их нет в живых, но я ощутила, что предательством по отношению к ним вдруг станет обратное - моя мрачность, моя депрессия, моя старая истлевшая шкура.
- Проверьте карманы и заберите, если что в них осталось. Я сожгу этот кошмар на заднем дворе, в прежнем пальто вы отсюда не выйдете. Свитер - пожалуйста. Но надевайте его только для грязных работ в саду, чтобы не жалко.
- Мне не верится...
- Ваш кавалер тоже обалдеет. Подождем, пусть кофе допьет, а то еще ошпарится, бедняжка, как увидит. Муж, жених, или пока ничего не ясно?
Гульнара Сатти бесцеремонна. Я утерла проступившие слезы, ответила:
- Муж.
- Ботиночки он вам подбирал?
- Можно и так сказать.
- Ну, ничего. Экстравагантно в сочетании, но зато своя изюминка. Вы сделали мой день, Ирис, - творение обрело хозяйку, а себя чувствую крестной феей! Что еще может так польстить художнику! А, ну еще, скромное вознаграждение за труды. Не волнуйтесь, не разорю ни вас, ни вашего супруга, материал и работа, никаких наценок сверх того.
