Я взглянула в лицо Александры Витальевны, в погрустневшие глаза и на поджатые от переживания губы. Ей было жалко юношу, было жалко сына. Почти десять лет прошло с тех пор, но говорила она так, словно все случилось недавно и память свежа.
- Ури не знал, что помочь уже нельзя. Пытался его реанимировать, вернуть... после похорон он три дня не выходил из комнаты. Плакал, злился. Ушел в депрессию. Но время шло. Смирился, утихло, нужно было жить дальше. Первый год учебы он еще оставался с нами, а дальше перебрался в общежитие при медицинском. Часто приходил, стал прежним, жизнерадостным и горящим энергией. Никогда я не думала, что однажды снова увижу его в состоянии ужаса и отчаянья...
Принесли две чашки. От моей пахло кофе и ликером. Я пить не стала, а обняла маленькую чашку руками, чтобы согреть похолодевшие пальцы. Она хорошо говорила, проникновенно. Без лишних слов и запинок, и тон выдавал чувства, которые Александра Витальевна от меня не скрывала. Вынужденно прервавшись, она с таким состраданием посмотрела на меня, что я поняла - обо мне пойдет речь. Но я и без взгляда это знала.
- Что там у него с личной жизнью, с кем он встречался, пока учился или как начал работать, я не знала. Никогда не лезла с вопросами, решив, раз знакомиться не приводит, то никого серьезного нет. А в последние годы, тем более, не знала, что он тайно и безответно влюблен. Жил уже в своей студии, приезжал по выходным и праздникам, рассказывал про работу... вот и тогда, в начале года, - полный стол еды, вино, и я убитая случившимся, рассказываю о трагедии в больнице. Не уследила, не доглядела, не заметила вовремя тревожных звоночков о некомпетентном враче, и итог - гибель младенца, роженица при смерти... прости, Ирис, что я так... Всю жизнь буду винить себя...
- Вы не виноваты. - Я на самом деле так думала, и потому уверенно сказала: - Вы ничего не могли сделать до, но вы сделали все, что нужно - после. Не берите на себя незаслуженный груз, пожалуйста.
Она опять погладила меня по плечу, но не кивнула и не согласилась со мной на словах. Только вздохнула глубоко.
- Муж и сын мне сочувствовали и утешали. Когда я сказала имя пациентки, твое имя, Ури помертвел и побелел. Я так напугалась, что все мои переживания поблекли тут же. Ирис, милая, если бы видела... он вцепился мне в руки, упал на колени и повторял одно: "Мама, спаси ее!". Глаза безумные, голос как не его. Я и так всю бригаду лучших реаниматологов на круглосуточные дежурства поставила, все ресурсы привлекла... а после его признания, вытащить тебя с того света стало моим личным вопросом жизни и смерти. К счастью, ты сильная, ты тоже боролась и тоже помогла. Не сдалась...
- Александра Витальевна, - я не выдержала, и перебила: - вы так говорите... вы переживаете, что я с Юркой от безысходности или бессилия, для утешения и без чувств? Отогреюсь, отлечусь и уйду, разбив ему сердце? Вы не потому спросили, что я не смогу... что детей не будет?
- Господи боже, нет! Ни в коем случае, Ирис, это больно и печально, только гораздо важнее ваша жизнь. Гипотетические внуки, правнуки, - у меня и моего мужа нет цели продлить свой род любой ценой. Только бы наш сын был жив, здоров и счастлив, понимаешь? С тобой счастлив, он тебя любит. Да, я волнуюсь поэтому, - а ты его любишь?
- Я не могу сказать.
- Почему?
- Потому что он должен услышать об этом раньше, чем вы или кто либо-другой. Если признаюсь, то признаюсь ему.
Она замолчала, и я тоже. Больше минуты, долго, Александра Витальевна смотрела в свою чашку, а потом подняла ее и отпила. Думала о чем-то, над услышанным, над другим вопросом? Посмотрела мне внимательно в глаза и вдруг улыбнулась. Так тепло и душевно, что я почувствовала резь от подступивших слез. Материнская улыбка, любящая.
- Ты его Юркой называешь? И он не возражает?
- Нет. У меня само так вышло, я не знала, что ему не очень нравится. Ни разу ничего не сказал.
- Уверена, что теперь ему очень нравится. Прости, растревожила я тебя. Выпей кофе, пока совсем не остыл.
Послушалась, выпила. Заметно дохнуло алкоголем, что не совсем к месту вышло. А она как по лицу прочла:
- Не знала, что заказала?
- Да.
- Бывает. Ирис, приходите к нам послезавтра, вдвоем. Я издергалась, не понимала причины, что он без тебя появляется, надумала всякое, глупое... Не нужно говорить. Я теперь спокойна. Пусть наш дом будет тебе родным, он всегда открыт, всегда буду рада тебя видеть. Даже если поссоритесь вдруг с Ури, я никогда не займу чьей-то одной стороны. Я тебя тоже люблю.
- Спасибо. Вы помогли мне выжить, Александра Витальевна, не только физически, в больнице, но и потом, как к себе взяли. Без вас я бы... надорвалась сердцем, пропала, не знаю, что еще.
Долго не просидели. Минут пятнадцать, за которые ни о чем серьезном не заговорили. Немного о быте, немного о планах дня. Я поделилась тем, что теперь кухня обрастает посудой, и чуть преувеличила привносимый в жилище холостяка хаос. Когда на улице, на выходе с кафе, решили разойтись и попрощались, Александра Витальевна меня обняла, поцеловала в щеку:
- Если уж не готова прям с головой в семью и родню нырять, не приходи. Не обижусь. И Саша не обидится. Как захочешь, как почувствуешь, так и ждем. Через силу не нужно. Мы понятливые.
- Спасибо.
На ужин я не пошла. Как-нибудь в другой раз. Подмывало все спросить Юргена - ничего ему, что я все "Юрка" да "Юрка", но не стала. Глупости это. Наверняка его мама права в том, что если я его так зову, ему стал нравиться исконный вариант имени.
Откровенность
Через выходные, в понедельник, я в семь утра ехала на монорельсе на встречу с Катариной. Обе взяли дневное дежурство. Народу в вагоне мало и я рассмотрела каждого попутчика, все выглядывая счастливых "перевертышей", поменявших свою жизнь в далеком прошлом. Думала о предстоящем дне, на что потрачу вечер, вытаскивать ли Юргена на прогулку и ужин в столовой или бежать домой и вместе что-нибудь приготовить? Если погода не испортится, и если оба не устанем, вызвоню на встречу.
