— Пов… то… рите по… мед… лен… нее, — проговорил Элайя на корианском.
— Эй, нет, это совсем не то!
— Пов… то… рите… — окончание фразы было уже на земном. Превозмогая накатывающий ужас, Вадим шагнул к брату. Неужели…
— Элайя! Элайя, ты меня слышишь?
— Надо таблетку… выпить, — выдавил Элайя по слогам, чередуя слоги с судорожными, тяжёлыми вздохами.
Вадим понял это и сам. Он видел такой приступ до сих пор два раза, но хорошо понял, что чем скорее брат примет лекарство — тем быстрее это закончится, тем менее мучительным будет. Если только не слишком поздно. Когда это началось? Когда Элайя так пристально и жадно смотрел в его лицо, потому что ему стало труднее понимать то, что говорит Вадим, хотя говорил он на земном, надо было понять это в тот момент… Или ещё раньше, когда Элайя так старательно собирал карандаши в пенал, укладывал пенал в портфель — ведь и эти действия вызывали у него всё больше трудностей… Вадим схватил с полки флакон с лекарствами и вложил в протянутую ладонь.
— Вот, выпей! О чёрт, ты не понимаешь меня…
А если ему свело судорогой челюсти — получится ли впихнуть таблетки? В такой ситуации, тётя Виргиния говорила, лучше принять две…
А в следующую минуту какая-то сила отбросила Вадима к стене, а в центре флакона словно произошёл мини-взрыв — белые диски таблеток разлетелись, как маленькие пули, впившись в стены и дерево шкафа и ученического уголка. Несколько ударились в зеркало — но зеркало, с учётом всего печального опыта, было из небьющегося стекла. Вадим подавил панику и решился посмотреть на брата — вокруг его так и застывшей с вытянутой рукой фигуры начинал закручиваться маленький ураган из поднятых телекинезом вещей — тапочки, висевшая до этого на спинке кресла футболка, несколько книжек… Что делать? Ещё немного — и к нему сложно будет подобраться. А дома, как назло — никого. Дядя Дэвид в саду, можно высунуться в окно и крикнуть… но он, скорее всего, с противоположной стороны, ведь он собирался заниматься подготовкой грядок для зимних цветов. Выбежать в дверь — это надо пересечь комнату… Офелия и Виргиния много раз говорили, что Вадиму нереально повезло с этим врождённым блоком — даже будь он нормалом, ему сейчас пришлось бы куда как более худо… Но от телекинетического тумака он никак не застрахован, летящей на околосветовой скорости подушкой тоже вполне можно убить. Вадим поднял две таблетки, упавшие как раз возле него. Стоят немало, а сколько их было уничтожено во время таких приступов — ведь Элайе ничего не стоит распылить её на атомы… В таких случаях лучше уколы, а они в комнате у Офелии с Виргинией, да и он не сможет, не умеет… Он прижался боком к широкой ножке стола и принялся прикидывать безопасный маршрут. Если подобраться ползком, сбить Элайю с ног и запихнуть эти таблетки ему в рот… Пусть даже зубы сжаты — слюна растворит их, и понемногу… В стену рядом врезалась книжка, Вадим зажмурился. Элайя сейчас неподвижен и нем, как статуя, и невозможно представить, что сейчас происходит в его голове. И, говорит тётя Виргиния, лучше не надо…
Карусель из предметов резко остановилась и опала на пол. Вадим открыл глаза. На пороге стоял дядя Дэвид, в заляпанном землёй мастерском комбинезоне, и пристально, неотрывно, смотрел на Элайю. Как ни рад был Вадим, что в доме появился кто-то взрослый — сейчас ему хотелось заорать, чтоб дядя Дэвид закрыл дверь с той стороны, что если следующая книжка прилетит ему в голову — дядя Диус им этого не простит… Но крик застрял в горле, а дядя Дэвид шагнул через порог. Отмер Вадим только в тот момент, когда ладонь полуминбарца легла на лоб Элайи и мальчик с тихим стоном повалился на пол.
— Где в комнате матерей лекарства, знаешь? Один шприц. Давай.
Ног Вадим не чувствовал. Да и рук, честно говоря, почти тоже. Он только в этот момент осознал, как же он испугался. Ничего не бывает страшнее, чем понимание, что твой брат, который действительно тебя любит (Виргиния и Офелия много раз говорили это), в этот момент не контролирует себя и может тебя убить. Или убить кого-то другого из близких… И ты ничего не можешь сделать. Ты будешь смотреть и тонуть в своей беспомощности, в отчаянье и страхе…
Вдвоём они уложили полубессознательного Элайю на кровать — из-под его прикрытых глаз на судорожно стиснутую подушку катились слёзы.
— Ему больно?
— Уже нет, лекарство обладает анальгезирующим действием.
— Вадим… Дядя Дэвид…
— Тише, тише, спи. Всё хорошо, всё прошло, мы рядом, мы не оставим тебя…
Пальцы Элайи вцепились в руку Дэвида — аж посинели.
— Не уходите… Господи! Услышь молитву мою, и вопль мой да придёт к тебе. Не скрывай лица твоего от меня, в день скорби моей приклони ко мне ухо твоё, в день, когда воззову к тебе, скоро услышь меня. Ибо исчезли, как дым, дни мои, и кости мои обожжены, как головня…*
По возвращении Виргинии и Офелии состоялся, конечно, непростой семейный разговор.
— Он переволновался из-за предстоящего, это ясно. Все эти мысли — как его примут в школе, как он справится… Теперь он, наверное, даже слышать о школе не хочет — ведь такое может случиться с ним и там.
Кто б там что ни говорил, что детям не представить, да и слава богу, того, что происходит иногда в голове взрослых, Вадим — представлял. В немалой степени благодаря Элайе, который, в силу своего дара, знал не только то, чем с ним хотели поделиться. Но и то, что от него скрывали всеми силами. Он не раз говорил с тихой горечью, что кроме страха за его жизнь, его будущее мама испытывает чувство глубокой, жгучей вины за то, что у неё такой ребёнок, что она подвергает постоянному риску всякого, кто имеет с ними дело. Она любит Элайю, она жизни не пожалеет для его блага, да, и она делает всё, чтоб ничего об этих её чувствах не вырвалось из её уст тогда, когда хотя бы теоретически он может услышать. Но много ли можно скрыть от настолько сильного телепата?
— Ну, что скажешь? — неожиданно обратилась Виргиния к Вадиму.
В первое мгновение он, конечно, растерялся. Всё это время, пока Дэвид излагал матерям Элайи и своему мужу произошедшее, он сидел ни жив ни мёртв, ожидая, что гнев тёть обрушится на него — это ведь он громче всех настаивал, что брату нужно переходить с домашнего обучения на обычное. И мама, когда узнает, наверняка тоже много выскажет на тему некоторых переумничавших умников, не понимающих, что с врождённой болезнью невозможно не считаться.
— Я… да, понимаю, что он боится. Но ведь он так ВСЕГДА будет бояться! Ему нужно в школу. Страх нужно преодолевать. Только если он будет ходить в школу, он перестанет однажды бояться выйти в мир. Он же не может всю жизнь прожить в своей комнате, ему всё равно придётся выходить… Вы ведь тоже понимаете это. Просто нужно быть внимательным, предупредить всех учителей… Они поймут, я уверен. И если он перестанет бояться, если будет знать, что в случае приступа ему помогут, что не возненавидят его — и приступов будет меньше.
Взрослые переглянулись.
— А парень с характером, — присвистнул дядя Диус, — да ещё каким.
— Самое паршивое, что он прав, — вздохнула Виргиния, — мы не бессмертны, как ни крути, мальца всё равно надо… прости господи… интегрировать в общество. А какие варианты? Здесь нет таких лечебниц, чтоб даже теоретически рассматривать то, что рассматривать тут никто не хочет. Он, конечно, не сидит на шее корианского общества, мы, слава богу, сами с деньгами, но жить затворником я и врагу не пожелаю, не то чтоб своему сыну.
Офелия зябко обхватила плечи.
— Я столько думала — как жил Алан, какую боль испытывала Кэролин всю его жизнь… Вот теперь знаю.
— Тётя Офелия… Но теперь ведь не те времена, и мы не на Земле. От этого обязательно найдут средство. Столько докторов беспокоятся об Элайе…
— Спасибо, дитя, на добром слове, но мне бы твой оптимизм.
— Офелия, — Дэвид мягко коснулся её руки, — здесь всем страшно от одной мысли, что с Элайей может случиться такое в школе, и никого из нас не будет рядом. Но Вадим прав, страх нужно преодолевать, иного пути нет. Если сейчас мы решим, что не можем позволить эту действительно рискованную авантюру — ему не будет легче. Поверьте, я знаю это. Да, он согласится, что так правильно — не подвергать опасности учителей и одноклассников, не вызывать к себе ужас и ненависть… Но сам себя бояться и ненавидеть он будет только сильнее, а значит — и болезнь будет иметь над ним всё большую власть. Как ни трудно это принять, ему как воздух необходим этот шанс.
