— А я вам, значит, ничем не мешаю? — оскалился Лалья.

— Не мешаете, — пренебрежительно махнул рукой Хистордхан, — может быть, вы ожидали, что я сочту такое общение негигиеничным, но это не про лумати. Наш культурный код не предусматривает гомофобии, это удел примитивных рас, с низкой сексуальной культурой. Хотя для дрази это, конечно, нормально, над вами поиздевалась сама природа…

Дайенн смотрела вслед выходящему Алваресу, размышляя о том, легко ли ему сейчас сохранять такой непроницаемо-спокойный вид, утешается ли он предоставленной возможностью что-то выведать у слуг и нормально ли, что ей так стыдно сейчас — после всех ночных мыслей о недоверии к нему. Разве Хистордхан права на недоверие не имеет?

Хистордхан вслед за тем сказал пару слов на незнакомом языке слуге-ллорту, и тот вышел в другую дверь, в противоположной стене. Дайенн не могла не отметить, что испытала облегчение, хотя должна бы испытывать некоторую тревогу от вопроса — куда и для чего он был отослан.

— Напрасно вы так, — усмехнулся хозяин дома почти добродушно, — Кумако образец сдержанности и порядочности. Я выкупил его ещё ребёнком, вся его семья умерла в рабстве. Он был товарищем детских игр моей дочери, по достижении совершеннолетия я дал ему вольную, но он не захотел оставлять мой дом. Я поручил ему уход за Такерхамом, когда его тело стали оставлять жизненные силы, и не могу назвать никого столь же внимательного и заботливого — кроме, разве что, моей невестки…

— Идиллия, — фыркнул Лалья.

— Сколько в жизни удивительной иронии, не правда ли? Вы не ожидали увидеть живого лумати — я тоже не ожидал увидеть живого дилгара. Когда-то наши миры были в тесных партнёрских отношениях…

— А ещё раньше они были в состоянии грандиозной войны, попортившей немало крови тем, кто оказался между, — сухо заметила Дайенн, — ну, моё существование, однако же, не было такой тайной, как ваше. Официально последние лумати умерли 20 лет назад.

— 21, — поправил старик, — ведь речь о пожилой паре, скончавшейся на Аббе? Подумайте, ведь они жили на Аббе с 60х, при том, что наш народ никогда не относился к аббаям с теплотой, да и климат этой планеты для нас не самый полезный… Но тут уж выбирать не приходится. Лучшее место — это такое, где тебя не трогают. Мир Зендамора тоже не предел мечтаний, но по крайней мере здесь я могу не бояться, что моих детей сделают цирковыми диковинами. Вы молоды, и наверняка работаете в полиции недавно. Хотя, похоже, кое-что вы уже знаете…

Дайенн, в этот момент как раз опять размышлявшая о коллекционере Туфайонте, который, можно не сомневаться, не пожалел бы никаких денег за женщину-лумати, встрепенулась.

— Вы могли бы попросить вашего… компаньона не лезть мне в голову? Впрочем, я ведь всё равно не могу знать, действительно ли он не лезет.

Хистордхан развёл руками.

— Вы должны признать, я в более уязвимом положении, чем приёмыш воинского клана, оставьте уж мне хоть одно преимущество. Может быть, и было бы справедливым, если б с вашей стороны тоже присутствовал телепат, но с вашей стороны присутствовало иное… Я ведь обещал быть с вами откровенным — и буду, мне просто незачем вам лгать.

Оба полицейских продолжали смотреть на Хистордхана крайне мрачно.

— Да, вы вправе спросить, почему именно мир под вашим протекторатом был избран для того, чтоб я принёс в него нечаянную смуту, но уверяю, в этом не было злого умысла. Так уж вышло, что здесь когда-то прошли последние безоблачные дни в моей жизни, мы с семейством были здесь туристами… В свадебном путешествии моей дочери. Понимаю, это тоже звучит достаточно… шокирующе. Всё-таки с мирами минбарского сектора у нас никогда не было любезных отношений. Но ради детей можно и чем-то поступиться, особенно если это для тебя не слишком тяжело. Есть во вселенной куда хуже места… В конце концов, я родил своих детей для того, чтоб они были счастливыми, чтоб у них было то, чего они хотят, я люблю их — они лучшее, что есть в моей жизни после моей бесценной жены. А свою дочь я обожал так, что едва ли смогу это описать. Я горжусь своим сыном, он идеальный преемник моих дел, надёжная опора семьи, он как мои собственные руки — новые руки вместо этих вот, ставших слишком слабыми. Но дочь — это особенное. Дочь — это воплощение радости, весна, оживляющая твою собственную угасающую жизнь. И моя дочь выходила замуж — за достойного со всех сторон партнёра, с которым можно создать новое семейное изобилие. Я не одобрял этого её увлечения культурами чужаков, к тому же заведомо находящихся ниже нас на эволюционной лестнице, но молодёжь — это всегда молодёжь, им это необходимо — спорить, самоутверждаться, оспаривать устои… Это пройдёт со временем. И тем скорее пройдёт, чем скорее она увидит своих драгоценных инопланетян вживую, такими, какие они есть. Впрочем, о путешествии не пожалел никто. Приятно тихое место, восхитительная природа, незабываемые морские прогулки… Суп из моллюсков и водорослей — если вы ещё не пробовали его, непременно попробуйте. Здесь мы смогли отрешиться от всех этих бесконечных нервов, ввиду неспокойной обстановки — мой бизнес, конечно, не мог не страдать от неадекватной центаврианской политики, ведь одно из дочерних предприятий располагалось на центаврианском Мариголе. И именно здесь нас застало известие о том, что Лумата больше нет. Вы не переживали подобного, госпожа Дайенн, то, что ваш мир мёртв, вы получили как данность, это случилось задолго до вашего рождения. Он уже легенда, вы не ступали своими ногами по земле, в которую уходят ваши корни, не слышали шума многоголосой речи на родном языке, не росли среди того, что создавали ваши предки. Вы не потеряли свою плоть и кровь — как я мою младшую дочь, которую наши родители, — он горько усмехнулся, — уговорили оставить с ними, не брать в утомительное и, возможно, опасное путешествие… Даже посредством Такерхама, не думаю, что смогу понять, легче вам или тяжелее.

Почему каждый, в чьей жизни произошла трагедия, считает нужным сказать ей, что ей не понять и не представить? Та женщина, Сенле Дерткин, говорила по несколько иному поводу то же самое. Интересно, если б им с Хистордханом привелось спорить, кто горше и катастрофичнее потерял свой мир — кто победил бы в этом споре? Да, она не должна позволять себе таких мыслей, не должна. Потому что её потеря действительно не потеря, она узнала тепло материнских рук и сладостный вкус похвал отца раньше, чем историю исчезнувшего в звёздном огне Ормелоса, и если она и имеет где-то внутри потаённую боль вопроса, примет ли минбарское общество однажды её и её братьев и сестёр по-настоящему — этой боли определённо недостаточно, чтоб сожалеть о невозможности иной судьбы. Ей готовили блюда дилгарской кухни и дарили заколки для волос, но её обучали религии и обычаям минбарцев, и в самые тяжкие минуты сомнений в своём месте в минбарском обществе она понимает, что места в дилгарском обществе ей уж точно не было бы.

— Вы, несомненно, слышали, — продолжал старый лумати, — мы были великим народом. Сильным, уважаемым. А теперь о нас говорят — были. Конечно, мы не были единственными, кого этот день застал вдали от родного сектора — торговцы, послы, пилоты, некоторое количество туристов… Я не вспомню сейчас точную цифру, но её приводили в новостях… Впрочем, она оставалась таковой недолго — выжившие шли на фронт, в естественном порыве отомстить. Мне удалось отговорить от этого шага мужа моей дочери, не рисковать оставить её вдовой так рано — но не моего сына. По нашим законам он ещё пять лет не был бы совершеннолетним, но какое уже имели значение наши законы? Он устроился на один бракирийский крейсер, с бракири несложно договориться. Его комиссовали по ранению, ногу пришлось протезировать, но я не буду тут жаловаться на судьбу — не после списков погибших пилотов, сокращавших и сокращавших список живых лумати. Эти дни научили нас не только проклинать, но и благодарить судьбу, и, как вы сказали бы, многое пересмотреть в своём отношении к жизни. Мы всегда считали, что от того, что с карты галактики исчезнет даже очень высокоразвитая и перспективная раса, вселенная в целом ничего не потеряет. Но до сих пор мы говорили всё-таки не о себе… Мы презирали слабых — но, выходит, сами оказались слабыми. И теперь зависели от милости тех, на кого прежде смотрели с пренебрежением… Мы жили не только здесь, конечно — мне вообще много приходилось ездить по делам фирмы, чтобы она попросту не прекратила своё существование. Филиал на Мариголе — всё, что у меня осталось на тот момент, война забрала всё — мой банк со всеми моими сбережениями, моих деловых партнёров, мою недвижимость — хотя это на общем фоне даже не столь существенно… И все мои связи за пределами родного мира тоже подверглись редакции — не все готовы дальше иметь дело с практически банкротом. Если бы не поддержка моей семьи — сомневаюсь, что я смог бы справиться. Тогда родилась моя младшая дочь Тамель — нежданный дар природы на исходе нашей способности к естественному деторождению. Мы и назвали её в честь нашей погибшей дочери, как знак того, что хоть что-то из отнятого нам вернулось.