Парень нетерпеливо дёрнул рукой.
— Я рассказал твоему коллеге всё, что помнил. Всё, что доступно мне самому. Тот медик-телепат — он, возможно, может узнать больше. Он достаточно сильный. Я знаю только, что меня содержали то там, то там, и почти всё время на транквилизаторах. Теперь они на меня почти не действуют, нужна лошадиная доза, на грани остановки сердца, ни один врач не решится на такое… Кажется, они хотели как-то использовать мой дар, в своих целях. Но довольно сложно использовать то, что так… хаотично.
— Однако ты научился контролировать свою силу.
Элайя усмехнулся — чужой, никогда не свойственной Элайе улыбкой.
— Научился… Кое в чём учителя, которых можно встретить на диких территориях, превосходят лучших учителей, которых можно иметь в мирах Альянса. Ты хочешь жить — и ты научишься… Правда, я не хотел жить. Я хотел уничтожить грязь, это гораздо более значимый стимул. Моя точка отсчёта началась с того, когда они ждали, кто из нас с Лораном убьёт другого — но мы убили их. Их всех. Думаю, Лоран помнит об этом больше, чем я. Я помню, как танцевал огонь на стенах, на телах, помню, как вылетали двери, трещали, ломаясь, балки и кости, помню тысячи криков, слившихся в один… Разве в этом вихре есть место вопросу, кто я и откуда взялся? Быть может, было время потом, в том корабле, покидавшем Тенотк… Но был и другой вопрос, важнее. Имея такую силу… невольно спросишь себя — а зачем? Почему эта сила досталась мне? Отчего мне одному и так много? И я нашёл ответ… Там, в пламени, пожирающем Тенотк, этот ответ был так ясен, как самая незыблемая из истин. Эти стены, пропитанные кровью, гнилью, отчаяньем тысяч рабов, породили меня. В этом совершенно не приходилось сомневаться. Зло всегда порождает то, что его уничтожит. Любовно пестует, вскармливает, чтобы пасть от этой руки. Это зло породило меня, породило Аврору, и встретившись, мы прочли в глазах друг друга это знание. Вместе мы стали совершенной силой…
Вадим судорожно гнал от себя некстати встающие перед глазами картины прошлого. Он почти не застал того этапа, когда Элайя задавал этот вопрос иначе, не «для чего», а «за что». Почему я не мог хотя бы родиться нормалом, спрашивал он, горюя над последствиями очередного приступа. Потому что как-то так работают законы генетики, отвечала Виргиния. У двух сильных телепатов может родиться ребёнок без способностей, в принципе это бывает, но крайне редко. Встреча клеток, которые не несли бы генов пси-способностей, была куда менее вероятна, чем та, что образовала тебя, возможно, это доли процента вероятности. Нет ничего странного в том, что малореальное событие не происходит.
Вадиму иногда казалось, что учителя-телепаты смотрят на него косо из-за непроницаемости, но Алион уверял, что это не так. Позже он узнал, что всё же смотрят, но по другой причине, которую ему даже никто не собирается объяснять, и вот на его детский взгляд это было тяжелее. Спрашивать себя, чем заслужил, Элайе приходилось всё же над вполне конкретными вещами. Почему же ему не подошёл тот ответ, который давали сначала матери, а потом корианцы — в сочетании жестоких случайностей нет никакой злонамеренности, как нет и никакого скрытого пока от тебя блага, в истории есть закономерности, но нет предопределённости, предначертанности. Офелия могла и не отправиться следом за мужем на захваченный тёмной силой корабль — но для этого она должна была быть несколько другим человеком. Виктор Грей мог убить некстати случившуюся свидетельницу менее изощрённым способом — но так совпало, что ему нужно было также избавиться от взрывателя. А мог ли корабль доктора Гроссбаума не проходить там в нужное время? Тоже едва ли, жизнь известного учёного была расписана достаточно плотно. Нас приводит в нужную точку времени и пространства множество сделанных нами выборов, а то, какие выборы мы делаем — определяется нашей жизнью, нашим воспитанием.
Но Элайя предпочёл искать ответы у доктора Гроссбаума, в непостижимой, но всегда преследующей благо воле божьей…
— А другие? Ведь с вами были другие люди, кроме вас троих. Те, кто водил ваши корабли, те, кто взламывал их базы данных, те, кто стрелял… ведь вы трое не смогли бы успеть везде. Где они все сейчас?
Парень закусил губу, улыбаясь ещё шире.
— Этого вы от меня не услышите. А если и получите этот ответ посредством глубокого сканирования — знайте, он ничего вам не даст. Никому здесь, при всей декларируемой благонамеренности, не попасть туда. Это наследство, данное Господом тем, кто верно следовал его путями, кто испил чашу страданий и дожил до возмездия своим мучителям. И охранные системы пропустят лишь того, на ком стоит Его печать. Лишь один человек, кроме меня, знает тайну этой печати, но не спрашивай меня, кто он — я не знаю этого, не помню. Я лишь знаю, что он есть.
Слово божье, говорил доктор Гроссбаум, всегда больше, глубже, чем те смыслы, которые находит в них наше несовершенное сознание здесь и сейчас. Бог всегда хочет сказать нам больше, чем мы сейчас готовы услышать, и как слова любящих родителей, они будут поняты однажды. Так, земля обетованная — это понятие не сугубо территориальное. Это чувство покоя, безопасности, мира в душе — оно может быть с тобой, где бы ты ни находился. Господь не мог дать нам землю обетованную с тем расчётом, чтоб мы больше не делали шага за порог, скорее с тем, чтоб нам всегда было, куда вернуться. Время меняет границы, стирает горы и осушает реки, и мы знаем теперь, что и планеты, и согревающие их звёзды не вечны. Но вечна идея земли обетованной, она находит своё новое звучание среди звёзд. Об этом напоминал подсвечник, принадлежавший когда-то Сьюзен Ивановой.
Вадим помолчал, собираясь с духом для следующих вопросов.
— Значит, бесполезно спрашивать тебя о судьбе Эстер?
Выражение лица Элайи не изменилось, но рука дрогнула, стиснув ткань халата.
— Эстер? Не знаю никакой Эстер…
Вадим шагнул ближе, вынимая из кармана свежераспечатанную фотографию.
— Эстер Гроссбаум, женщина, сопровождавшая тебя. Дочь доктора Гроссбаума, в честь которого ты получил своё имя. Они с отцом и братом когда-то спасли твою мать, ты почитал их как родную семью. Ты не мог её забыть! Что случилось с Эстер?
Элайя заслонился руками.
— Не помню… Не помню…
— Вспомни, ты должен вспомнить! Она была с тобой в той поездке…
Кажется, дрогнула, тревожно выгибаясь, кровать — Вадим, при всей нечувствительности к ментальным воздействиям, когда-то научился угадывать первые сполохи пробуждающегося телекинеза.
— Не могу…
— Ты должен вспомнить! Что случилось с Эстер?
Худое долговязое тело сжалось в комок, затряслось мелкой дрожью.
— Уходи… Прошу тебя, уходи…
Вошедший Сайта застал коллегу сидящей в глубокой прострации, обняв себя за плечи и опустив голову.
— Дайенн… э… извини… Что случилось? — он несмело коснулся её плеча, и только тогда она обратила на него внимание, только тогда, кажется, осознала, что в комнате кто-то, кроме неё, есть. Он пошатнулся, охваченный оторопью, граничащей с ужасом — он никогда прежде не видел, чтобы Дайенн плакала, и даже, наверное, не верил, что она действительно на это способна.
— Когда я сюда пошла… Мне казалось, что я готова ко всему. Я воин, я врач, меня не должно пугать… видеть чьи-то страдания, видеть, что делает чьё-то зло… Я должна спокойно смотреть на кровь. На переломы. На ожоги от выстрелов. На мёртвые тела. Мне казалось, я могу. Но есть то, что я пережить, воспринять не могу, что… слишком страшно, чтобы я по крайней мере сейчас была к этому готова. Это ребёнок, Сайта… Я видела раненых, искалеченных мужчин и женщин, я видела больных, отощавших до скелета детей… Но то, что сделали с этой девочкой — это намного страшнее. Я… я представить себе не могла… что вот так однажды взгляну в лицо тому, что… У тебя есть какой-то детский страх, Сайта? Чаще всего мы преодолеваем детские страхи, потом смеёмся над ними, но иногда… Детский страх уходит в глубины сознания, укореняется, и потом имеет над тобой большую власть. Потому что ты даже не можешь объяснить потом, чего ты боишься. Но сегодня… я почувствовала себя слабым и беспомощным ребёнком перед лицом имеющего надо мной власть страха.
