— Аврора, а твоя семья? Где твои родители?

Девочка скорчила рожицу. Очередной рисунок — такой же карикатурный, как и прочие — дёрнулся, размылся, словно кто-то подкручивает резкость, собрался снова, мёртвые лица искажались в чудовищных гримасах, вывернутые конечности дёргались, как у марионеток. Упыри изображали то ли танцы, то ли непристойные действия.

— На небушке. Мамочка умерла, потому что постоянно рожала. Моего очередного братика она не смогла выродить, и умерла. Папочка, наверное, тоже умер, потому что принимал слишком много наркотиков, а ещё его часто били, потому что он не рассчитывался за них вовремя. Вот в очередной раз он отдал в оплату долга нас с сестрёнкой.

Дайенн покачнулась на стуле, чувствуя, как комната куда-то уплывает в тёмно-буром тумане. «Господи… Это всё не может быть правдой, не должно… Да, я слышала… от Нирлы, от других… Но господи, сколько ещё, куда ещё ужаснее…»

— Аврора… когда, где это было? Как звали твою сестрёнку? Сколько времени прошло с тех пор?

«Может быть, всё же… от тех картин, которые ей пришлось наблюдать… И вживую, и в чужих мозгах… Она… как это называет Алварес? Спроецировала…»

— Мне было семь лет. А сестрёнка была старше, ей было 10. Она уже многое понимала, и когда хозяин попытался её трахнуть, она начала кусаться и драться. И он воткнул ей ножик в горло. Наверное, он хотел её только напугать, но получилось, что зарезал. Ну, я после этого, конечно, стала сговорчивой. Мне не хотелось, чтоб мне воткнули ножик в горло. Ой, вы думаете, тётенька, что я это всё сочиняю? Смешная вы трусишка. Вам просто не хочется думать, что так бывает. Это же фу-фу-фу. Но я никогда не вру, госпожа Дайенн. За враньё боженька наказывает. Или люди. Когда у меня начались месячные, вместе с ними начала просыпаться телепатия, а потом гипноз. И иногда, если очень уставала, я внушала этим дядям, что они меня уже трахнули. Ох и крепко мне влетело пару раз, когда они просекали, что я жульничаю. Но потом нашёлся среди них один умный, сказал — какая вам разница, так ведь даже удобнее в чём-то. Пришлось мне учиться устраивать такие представления, чтоб никто не уходил недовольным. Ох и болела потом голова. Но тут уж хоть что-то болеть будет. Тогда я ещё плохо владела гипнозом, и могла загипнотизировать только одного или двоих. Но теперь я научилась многому, могу внушить человеку что угодно, и даже куче людей! Я очень талантливая. За это мой муж меня и полюбил. А ещё я лучше всех умею делать минет.

— Что-что, Аврора?

— Ой, тётенька, вы такая смешная! Сами расспрашиваете, а потом морщитесь от того, что услышали. А вы, может быть, хотели услышать, что работорговцы покупают девочек для того, чтоб заплетать им бантики в волосы и кормить вкусными конфетами? Или что я называю своего мужа мужем просто так, это у меня игра такая? Глупая, глупая тётенька.

Нет, конечно, Дайенн так не думала. Она лишь надеялась, что эту девочку среда пропитала не настолько сильно. Можно ли выжить среди чудовищ, не став чудовищем самому? У кого-то получается. У тех, кому есть, за что держаться, кто помнит иную жизнь… А Нирла? Одна её сестра убила другую, родители за всю жизнь не сказали доброго слова, а потом продали точно так же, как продавали скотину. Почему Нирла не научилась такому жеманно-издевательскому тону, таким гримасам чистой, концентрированной злобы? А учителя, видимо, достаточно талантливые не попались… Да неужели же, рычал Махавир, швыряя о стену кристаллы с записями бесед, мы освобождаем их для того, чтоб они тащили и тащили это за собой дальше, чтоб просто сменили один притон на другой, жили так же, как жили — пока не сгорят, не растворятся в алкоголе и наркотиках, оставив лишь высохшую мёртвую оболочку? Потом поворачивался к Алваресу с навернувшимися на глаза слезами: «У вас там действительно смогут им помочь?»

Она была готова к упрёкам: где вы были раньше, почему не защитили, не спасли? Она слышала их много раз. Это ранило, но заставляло лишь упорнее делать свою работу. Она только не готова была, чтоб всем пережитым перед ней бравировали, бросали в лицо, как куски тухлятины, наслаждаясь её ужасом — даже не из соображения мести, просто ради развлечения. По крайней мере, что это будет делать ребёнок.

— Ребёнок… — лицо девочки стало хищным и злым, — что-то для этих мерзавцев это вряд ли было каким-то аргументом, госпожа. Они не спрашивали, хочу ли я с ними всеми трахаться. И что ужасного, что теперь я делаю это с тем, кого люблю, по доброй воле и получая много приятного? Мой муж любит меня, ценит и дарит мне замечательные подарки. Вот на последний день рождения он подарил мне моего первого хозяина — ну, того, что убил мою сестрёнку. Такой приятный сюрприз! Я ему внушила, что его трахает гигантский кальмар, вот умора была! Из захваченных для допросов, кого я узнавала, ну или кто ляпнул, что узнал меня — были и такие, тоже всех отдавал мне. Вадим, правда, всегда говорил, что каждого негодяя надо заставить раскаяться, но они неспособны по-настоящему раскаиваться. Они способны только скулить в надежде, что их пощадят. Непонятно, почему. Они сами ведь не щадили никого никогда. Некоторым я внушала, что они горят. И представляете, они обугливались, как головёшки! Без всякого огня! Ну и ещё много всяких интересных штук я освоила. Можно внушить человеку такое, что он за пять минут тронется умом, можно растянуть удовольствие даже на неделю… Вот, посмотрите! — стены комнаты вдруг дрогнули, поплыли, подёрнулись красноватым туманом, превратились в пульсирующие живые ткани, дышащие, стонущие — а потом замерли, обвисли, и по комнате пополз запах, который был ей хорошо знаком — запах остановившейся крови, начавшегося процесса самопереваривания… — здорово я умею, да?

Дайенн, сорвавшись со стула, в панике выбежала из комнаты, борясь с приступом дурноты.

Когда в камеру зашёл Вадим, Элайя сидел в углу, на кровати, обхватив себя за коленки и глядя невидящим взглядом куда-то перед собой. На какой-то абсурдный миг Вадиму показалось, что это тот, прежний Элайя, в одном из своих обычных приступов, когда он выпадал из этого мира — ведь даже звук открываемой двери не привлёк его внимание, он всё так же сидел застывшим неловким изваянием. Однако когда посетитель подошёл ближе, изваяние дрогнуло и повернуло голову.

— Я ждал тебя раньше. Я ведь ради тебя здесь. Я мог бы разнести в щепки эту камеру, не оставить в этом отделении ни одной целой стены, но я сижу здесь и жду тебя.

— Я хотел бы говорить со своим братом, Элайей. А кто сидит сейчас передо мной?

На нём госпитальный халат, который сидит на долговязой фигуре почти так же нелепо, как было это с ранни. И от этого, наверное, всё ещё абсурднее, ещё больнее. Это Элайя, Реннар подтвердил это. Но что значат совпавший генный анализ, сличённые мелкие шрамы после множества Элайиных травм — с тем, что у глаз с разными зрачками другой взгляд, что к тем шрамам добавились новые…

— Не знаю, не знаю… Одно из множества отражений сознаний, пролетавших передо мной, как тени? Из тех сознаний, что угасали под моей рукой… Знаешь, как это выглядит, когда сознание умирает? Тебе не объяснишь, ты закрыт от всего этого… Знаешь, это неверно, что перед глазами умирающего проносится вся его жизнь. Нет, не вся. То в ней, что ему особенно жалко терять, или то, чего он не имел, не успел, а хотел бы иметь… А иногда они отчаянно ищут в ней, и в себе, хорошее, то, чем можно откупиться от смерти, выторговать себе ещё хотя бы миг дыхания…

Вадим сел в кресло, старательно и добросовестно привинченное ремонтниками к полу — едва ли эти болты арестанту действительно не по силам, если вспомнить все виденные картины разрушений, но надо было предпринять хотя бы какие-то меры, хотя бы для самоуспокоения.

— Элайя, что ты помнишь… из самого начала? Три года продолжалась ваша деятельность. Четыре года назад тебя похитили. Между атакой на ваш корабль и пожаром на Тенотке — около года. Лоран рассказал, что происходило с ним до вашей встречи. Что было с тобой?