— Дайенн, я должен поговорить с ним! Должен…
— Всё, что ты прямо сейчас должен, шаг’тот тебя забери, это лежать смирно и выполнять предписания врача! А то без тебя допросить свидетеля будет совершенно некому…
— Я не рассчитывал, что буду ранен!
Палата дрянь, зато одноместная — можно орать на напарника, не опасаясь кого-то потревожить. Ну ладно, почти не опасаясь — палата угловая, то есть, в конце коридора, и за одной из стен — пустой малоиспользуемый коридор перед метановыми лабораториями, но за другой-то два бедолаги-силовика…
— Да, ты рассчитывал, видимо, что будешь убит, судя по твоему геройству на этом пиратском корабле! Что там происходит такого, что не может подождать, пока врач разрешит тебе вставать? Куда ты боишься опоздать?
Вадим бессильно откинулся на кровать.
— К Элайе. К Элайе, которого я потерял 4 года назад.
Дайенн вздохнула и отвесила очередного пинка коробочке климат-контроля на стене у пола, полузагороженной величественным корпусом системы мониторинга. Коробочка вздохнула тоже и принялась таки за работу — вытягивание из гнетуще малого пространства душного запаха веществ противоожоговых пакетов и нагнетание свежего, более прохладного воздуха. Работала она, увы, только вот так, после напоминаний, и иногда склонна была переусердствовать, делая температуру несколько холоднее требуемой, но увы, ремонтники сейчас были нужнее в другом месте — в метановых лабораториях накрылось два помещения со свежими бакпосевами…
— Тебя беспокоит то, что буквы в твоём имени закончились? Ну ничего, он придумает что-то ещё! Зачем-то ж он позвал нас на Маригол…
— Дайенн, вот Раймон сокрушается — что с Лораном такое произошло, что он на живых людей стал нападать, что живой крови столько выпил… А мне теперь думать — что же с Элайей случилось? Врачи и прежде опасались за его рассудок, но это…
— Алварес, если… прошу заметить, если! — это действительно твой брат… Что-то же означают слова мальчишки, что он просит твоей помощи? Может быть, намеренье сдаться? …А может — ловушку.
От нас сейчас вообще ничего не зависит, хотелось сказать. Зависит от того, как скоро начальство дожмёт прославленный своей независимостью Маригол, и все понимают, что это может занять столько времени, что они могут прибыть опять, мягко говоря, с опозданием, да может быть, он прямо вот сейчас пришпиливает там очередных криминальных авторитетов к потолку, но что они-то могут сделать? Но Алваресу, как показала практика, толку говорить подобные очевидные вещи…
— Лоран Зирхен опознал его…
— Лоран Зирхен опознал бы кого угодно, кого прикажут, тебе не приходило такое в голову? То, что они знают о тебе, о истории твоего брата — это очевидно…
— Совершенно случайно какой-то другой телекинетик, равный по силе моему брату, знает обо мне, об Элайе, о белорусской кириллице? Дайенн, ты сама веришь в подобные совпадения?
Дайенн, на самом деле, не верила, но как-то охладить пыл коллеги, сейчас выливающийся в неконструктивную нервотрёпку, было нужно.
— Если это твой брат — почему, если ему каким-то чудом удалось освободиться, он не вернулся к вам? Потому что, как говорит этот ранни, потерял память? И отправлял по домам освобождённых пиратов, но ни разу не подумал выяснить, кто такой и откуда он сам?
— Если не хуже…
— Что ты имеешь в виду?
— Расколотое сознание, Дайенн. Помнишь, я говорил тебе. Это не Элайя. Сам себя он считает кем-то другим…
— Тобой?
Алварес мотнул головой.
— Не мной, конечно. Он смог вспомнить моё имя — и почему-то решил, что оно его. Не знаю, почему… Он всегда видел во мне какую-то поддержку, это при том, как часто мы ругались. Но моё мнение почему-то всегда его волновало, по любому вопросу, даже если было противоположно его мнению. Виргиния и Офелия не раз говорили, что слышали от него — «Вот Вадим то, Вадим сё…» Честно говоря, я сам не мог понять его отношения ко мне…
Что ж, стоит порадоваться этой… смене направления в сторону воспоминаний и рассуждений. Ещё какое-то время он не будет порываться выяснить, которое из «Серых крыльев» осилит сейчас перелёт до Маригола. А там, может быть, уснёт (как жаль, что нельзя сейчас дать ему снотворное, только отошло предыдущее). А там, может быть, что-то уже станет ясно, надо верить в Альтаку.
— Ну, у него ведь не было переизбытка общения, тем более со сверстниками, как я поняла.
— Да, это верно, но это было во многом его собственным выбором. Это я настаивал на том, чтоб он посещал школу, выезжал с походами и экскурсиями, жил полной жизнью с коллективом.
— Он боялся причинить кому-то вред, это понятно.
— Конечно, понятно. Как понятно и то, что всю жизнь прятаться от общества — не получится. Только учиться самоконтролю… И у него было всё совсем не плохо с самоконтролем, в сравнении с многими телекинетиками, о которых я читал — в материалах с Земли, понятно, на Корианне телекинетиками как-то небогато — некоторых из них приходилось пожизненно держать на транквилизаторах и чуть ли не на цепи. Элайя, по крайней мере, осознавал свою проблему и делал всё возможное, чтоб держать её в узде. Жаль только, источник сил для этого он видел не в себе, а в чём-то вне, и вообще вымышленном.
Недолго она радовалась.
— Алварес, если ты опять о своём отношении к вере…
Вадим раздражённо сдул упавшую на глаза прядь. Какой же он всё-таки… лохматый. Ну, это естественно, волосы у него несколько гуще, чем обычно у землян. А стрижётся, видимо, собственноручно, поэтому получается очень небрежно. Совершенно не центаврианская черта…
— Ага, о нём. О той дряни, которой забил Элайе голову Гроссбаум. Из-за которой Элайя стеснялся того, что его воспитывают две матери — хотя у нас ли этого стесняться, у нас две женщины свободно могут жить вместе и вместе навещать ребёнка одной из них, или какого-нибудь осиротевшего ребёнка, над которым берут шефство, чтобы рассказами о взрослой жизни, о своей профессиональной деятельности готовить его к будущему выходу во взрослое общество, берут на экскурсии на место работы… Никто не вздумал бы стыдить его этим. А он — стеснялся. Ну и конечно, он был не таким, как все, ведь он верующий, а они — нет…
Дайенн облизнула губы.
— Алварес… Но ведь когда жил на Минбаре, ты считал иначе. Что же случилось, когда ты переехал на Корианну? Решил быть таким, как все?
Активация климат-контроля почему-то вызывала медленное, но существенное падение мощности у освещения, и сейчас оно стало предельно тусклым, обозначая под глазами раненого прямо пугающие тени. К счастью, гудение коробочки стихало — значит, минут через пять начнёт светлеть.
— Не особо-то иначе я тогда считал. Я обучался при храме, как большинство живущих на Минбаре детей, но это не значит, что я был религиозным. Моя мать не религиозна, хоть этого и можно б было ожидать от женщины из низов. Но она росла среди людей, понимающих, что надеяться в жизни можно только на себя. Боги Центавра слишком любят золото — как и боги любых миров. Бедняку нечего заплатить за решение своих проблем. Ганя не религиозен тоже, просто как дилгар первого поколения…
— По правде, я ничего не знаю о религии дилгар, — смутилась Дайенн.
— Её, в общем-то, нет. В прежние времена у дилгар были религии, но к концу их существования как-то… атрофировались. Дилгары верили в некий вечный и могущественный дилгарский дух, пронизающий собой мир и пребывающий в самих дилгарах, в ком-то в большей мере, в ком-то в меньшей. Если они употребляли в речи имена богов древности, то в основном как эпитет к какому-то из свойств этого духа, литературный образ, не более.
— Ну, и ты видишь на их примере, к чему может привести безверие.
— На их примере можно увидеть, к чему приводит милитаризм и социал-дарвинизм, доведённый до своей крайней степени — фашизма. А к чему приводит вера — мы можем найти немало примеров в истории множества миров. В том числе и твоего, не отрицай, Дайенн, в прошлом минбарцы пролили немало крови по вопросу, кто правильнее верит и живёт.
