- А давай вот как поступим, - говорит Инга после минутного раздумья. – Ты отдашь Аджубееву завтра утром два варианта статьи: этот, с глуховцевской правкой, и свой вариант, полный. И пусть уж Алексей Иванович решит, какой из них пускать в печать.
- У меня нет первоначального варианта статьи, - я сажусь на диване и сокрушенно развожу руками. – Перед вычиткой помощник Глуховцева отобрал у меня все три напечатанных экземпляра. И даже заставил выдрать и забрал странички с пометками из рабочего блокнота. Секретность, понимаешь ли!
- Хорошо, давай попробуем восстановить большой материал из этого ошметка, - предлагает Инга.
- Не хочу читать и править этот опус, - раздраженно огрызаюсь я. – Вообще не желаю к нему прикасаться. Противно, понимаешь?
- Понимаю, - Инга кладет теплую ладошку мне на руку. – Ну, хорошо, давай я буду читать текст в голос, а ты будешь меня останавливать и вносить поправки.
- Давай, - соглашаюсь вяло. Соглашаюсь не потому, что мне хочется исправить продукт “письмотворчества” глуховцевских помощников, а только потому, что не хочу обидеть отказом Ингу.
Она терпеть не может, когда я впадаю в депрессию и, как Инга говорит, становлюсь похожим на “спящую медузу”. Слава Богу, что рефлексирую по поводу неудач я крайне редко. “Хвост всегда нужно держать пистолетом!” - вот мой жизненный принцип.
- А потом мы вместе напишем окончательный текст. Ты прелесть! - тянусь к ней, чтобы поцеловать в персиково-нежную щечку, но Инга ловко уворачивается и шутливо грозит пальчиком:
- До конца работы – никаких поцелуев. Даже не надейся!
Я вздыхаю и снова растягиваюсь на диване:
- Ладно, поехали…
Инга, кашлянув, принимается за чтение:
- “А вместо сердца – пламенный мотор!”. Заголовок такой… И подзаголовок: “Беседа с главным конструктором ракетных двигателей Валентином Петровичем Глуховцевым”.
Она замолкает, недовольно надувает губки и сообщает:
- Заголовок, согласись, трафаретный. Литературным штампом попахивает… Сам придумал или…
- Или, конечно. Их вариант. Фирменно-глуховцевский. Глуховцевско-фабричный. Но предлагаю его таким и оставить. Дабы не дразнить гусей с первой же строчки.
- Как скажешь, - Инга пожимает плечами и продолжает чтение:
- “Академик Академии наук СССР, Главный конструктор большинства советских ракетных двигателей Валентин Петрович Глуховцев – фигура в ракетостроении и космонавтике известная. Для специалистов космической отрасли в рекомендациях и представлениях он не нуждается. Не будет преувеличением сказать, что почти в каждом космическом пуске есть немалая доля творческого вклада академика Глуховцева и его сотрудников”. Гм, не очень ли скромно?
Инга иронически хмыкает. Она органически не переносит хвастовства. Даже на бумаге.
- Так все и есть, - констатирую я. – Глуховцев действительно настоящий корифей ракетного двигателестроения. На его двигателях летает большинство наших космических и боевых ракет. Исаин, Кузнецовский, Люльков даже отчасти с ним сравниться не могут. А для самого Глуховцева ракетные двигатели – основа всего космического аппарата. Знаешь, какая у него любимая поговорка? “С хорошим двигателем даже забор взлетит”.
Инга недовольно поводит бровями и продолжает чтение:
- “Среди коллег Валентин Петрович слывет человеком обаятельным, умным и очень скромным. Его авторитет у сотрудников конструкторского бюро беспрекословен”. Что, и это правда?
- Как тебе сказать… Перед поездкой к Глуховцеву я разговаривал с нашим Михаил Николаевичем… С Пилипенко, нашим спецкором… Он Глуховцева знает, как облупленного: уже больше десяти лет пишет о космонавтике. Знаешь, что он сказал о Валентине Петровиче? Глуховцев в общении с окружающими людьми почти всегда надменно-высокомерен. Пилипенко не припомнит случая, когда бы наш академик по-хорошему рассмеялся или хотя бы улыбнулся.
- А твои личные впечатления о Глуховцеве?
- Очень корректный и сдержанный человек. Не подвержен резким перепадам эмоций. Пилипенко утверждает, что никто и никогда не слышал, чтобы Валентин Петрович кого-то отругал или устроил разнос. Даже в самых критических ситуациях он, как говорится, застегнут на все пуговицы.
- А внешне он как? – Инга заинтересованно вскидывает взгляд. – Как одевается?
- Седовласый, стройный, двигается очень неторопливо, - припоминаю я. – Мягкий голос, какой-то очень уж спокойный, обволакивающий. У него явный талант о самых интересных вещах рассказывать обыденно и без лишних эмоций.
- Одежда? – напоминает Инга.
- Глуховцев был одет в безупречно отглаженную темно-коричневую тройку. Белая рубашка с накрахмаленным воротником, темный галстук. И на лацкане пиджака такой же значок со странной подписью Гагарова, как у Королевина и Михеева…
Инга и снова углубляется в чтение:
- “Ракетными двигателями Валентин Петрович Глуховцев стал заниматься значительно раньше корифеев ракетной техники Цандерова и Королевина”.
- Вот здесь стоп, - прерываю Ингу. – Есть дополнительные подробности. Глуховцев слишком многое опустил в окончательном варианте интервью.
- Например? – Инга целится карандашом в текст статьи, готовясь вносить поправки.
Морщу лоб, припоминая.
- Валентин Петрович родился в Херсоне. Работал на заводе слесарем. Ракетной техникой увлекся еще в юношеские годы. Представляешь, в пятнадцать лет он уже переписывался с самим Циолковским, а в шестнадцать – написал первую научную работу!
- Вундеркинд, - с уважением произносит Инга, делая пометки в тексте.
- После окончания университета Глуховцеву поручают разработку ракетных двигателей в Газодинамической лаборатории, - продолжаю я. – Затем он возглавляет отдел в Реактивном научно-исследовательском институте Наркомата Обороны. А в марте тридцать восьмого его репрессируют…
- Конечно, по доносу коллег и товарищей? – криво усмехается Инга. – Кто-то позавидовал успехам?
- Нашелся такой подонок, - киваю в ответ. – Глуховцев получает восемь лет исправительно-трудовых лагерей. Сидит в Лефортово, а потом его переводят в Астрахань. Валентин Петрович занимается конструированием ракетных двигателей для самолетов. Знаешь, как он подписывал свои приказы в астраханской “шарашке”? “Главный конструктор заключенный номер 5134 Глуховцев”. В сорок четвертом его досрочно освобождают, а в следующем году он уже в Германии – собирает остатки немецкой “Фау”. С этого времени Глуховцев становится первым лицом нашего ракетного двигателестроения. Записала?
- Да, - Инга отложила карандаш и снова принялась за чтение:
- “Мы встретились с академиком Глуховцевым в демонстрационном зале на предприятии, которое он возглавляет”...
- Он сам выбрал место, - вклиниваюсь я. – Зал – музей их фирмы. Там выставлены почти все разработки. Кроме самых уж секретных.
Инга делает в тексте пометки, кивает и продолжает:
- “Валентин Петрович, ракетно-космический комплекс “Знамя-5” – “Лунник-5” летит к Луне. Выведение комплекса на орбиту было обеспечено вашими двигателями…”
- Стоп. Следующий кусок текста сохраняем, как есть. Там описан очень деликатный момент в отношениях Королевина и Глуховцева, и нам лучше в “глуховцевском” варианте ничего не менять…
- А в чем суть? – взгляд Инги скользит по тексту. – Ах, вот оно что… Королевин хотел, чтобы Валентин Петрович сделал для “Ленина” большие кислородно-керосиновые двигатели. А Глуховцев был против… В итоге ЦК партии все же обязал Глуховцева сделать большие двигатели.
- Не совсем так. Глуховцев и сам понимал, что на лунную ракету нужны очень мощные двигатели. Его конструкторское бюро уже разрабатывало не только кислородно-керосиновые движки, но и ракетные моторы на высококипящих компонентах топлива. Знаешь, что сказал мне Глуховцев по этому поводу? “Может быть, кому-то из ретроградов нравится езда на лошадях. Но лично я предпочитаю автомобиль”.
