– Видимо, уже отвыкла от тараканов, – с улыбкой поддержал я.

– Да, видимо, отвыкла, – он был мрачнее даже той клумбы, которую я разглядывал пару минут назад. – Кровати были ужаснее всего, как она говорила. Посреди ночи она могла сложиться – либо на ноге синяк, либо на груди. Приходилось вставать, собирать себе кровать по новой, отряхивать одеяло и подушку. Но она не злилась, даже если на утро нужно было идти на экзамен или на работу, она принимала свою судьбу и принимала потребность в образовании. Тогда образование, кажется, было престижно, – на минуту он замолчал, будто осознавая, сколько теперь ненужных людей с высшим образованием и какая каторга ради этого ему предстоит. – Словом, главное, она сказала, что каждый день был борьбой. Но эту борьбу она выбрала сама. Почему и шла до конца. Потому что сама выбрала сложный путь.

– А ты выбрал сам? – протягивая ему сигарету, спросил я.

Он кивнул и ответил:

– Да, давно еще.

– Ну, тогда не о чем переживать. Как сказала твоя бабушка, она была там одна, а ты не один, в общем-то. И бабушка у тебя сильная женщина. Ты будешь вполне достоин ее.

Под конец поездки он вспомнил о моей книге и даже попросил ее взять. И я с гордостью вручил ему небольшую стопку распечатанных листов.

– Понравится или нет – не важно. Главное, скажи, как прочтешь ее. Мне будет важно твое мнение. Скажешь, как прочтешь.

– Хорошо, конечно, – и, улыбаясь, он положил руку мне на плечо. – Я обязательно ее прочту.

Поезд прибыл в начале 11-го утра. Вместе с поездом пришла и гроза.

Очень тепло распрощавшись с Петром Николаевичем, мы остались стоять между 9-ым и 10-ым путями. Мы стояли окруженные сумками, полностью набитыми закрутками, колбасами, вареньем, фруктами и мясом. Каждая банка была закручена в майку, шарф или или джинсы. Всего нашего барахла хватило бы на небольшую семью, только-только начавшую свой путь. Это были практически неподъемные сумки, но грели нам душу, ведь содержимое собирали наши семьи. Жизнь не казалась нам таким уж грузом, когда рядом стояли сумки, груженные заботой близких людей.

Родители вызвали нам таксиста, наняли человека, чтобы он нас встретил и помог с сумками и теперь названивали, потому что ни таксист, ни грузчик не сдержали своих договоренностей. Это было к лучшему, потому что теперь мы могли организовать все самостоятельно. Родители ругались в трубку, что было естественно, хоть и безобразно. В таких бытовых спорах с родными редко удается сдержаться, поэтому мы спрятали телефоны, взгромоздили по баулу на плечо, по рюкзаку на спину, взяли по сумке с колесиками и двинулись к выходу.

Через сто-двести метров мы остановились: нам предложил свою помощь какой-то коренастый парниша азиатской внешности. Цена его помощи была небольшой, но даже на таких условиях мы начали торговаться. Глупый южный нрав. Скинув цену до ста, мы отдали ему самый тяжелый баул и одну сумку на колесиках. Бедолага тащил их, пыхтя и рассказывая нам, как живет и работает. Оказалось, у его семьи свои рисовые поля за городом, и он на них уже полжизни работал.

Такси нам пришлось искать без интернета из-за севших мобильников. Никто не хотел везти нас по адекватной стоимости, и я вернулся к Матвею, злобно фыркая и рассерженно причитая. Мне казалось, что лучше идти пешком, чем платить большие деньги тем жуликам. Одна из сумок уже была на моем плече, когда со спокойным лицом, Матвей двинулся к одному из таксистов. Всего через минуту мы грузили свои вещи в багажник машины.

– Ну и вещей же у вас, детишки, – пропыхтел таксист, взяв последнюю переданную ему нашим помощником сумку. Он был с нами все время, пока мы стояли у роя таксистов и ждали удачи – вот, что такое верность клиенту и самому себе. Распрощавшись с ним, мы, растроганные заплатили втрое больше и обменялись улыбками.

Всю дорогу я разговаривал с водителем. Преисполненный радостью, я расспрашивал его обо всем, что только приходило в голову. Мужик был, на удивление, местный, и вся его биография заключалась в том, что он – таксист. Когда-то он служил, затем занимался каким-то мелким бизнесом с другом, но в остальном он был просто таксистом. Изо дня в день, он садился в машину, рано утром отправлялся на вокзал, потихоньку просыпаясь и преследуя надежду найти хоть какого-нибудь пассажира за вокзальную, лишенную здравого смысла цену, и к полудню уезжал на свою основную работу. Он рассказывал нам, как противна ему работа, как каждое утро он еле-еле поднимал себя с кровати и тащил в ванную. И, по его словам, он тысячу раз бы уже остался в кровати, не лежи в ней его жена. Он говорил, как каждое утро у него зажимает сердце при виде ее сонных, нежных глаз. Как он целовал ее, видел ее улыбочку, слышал ее «доброе утро» и спускался к машине. В общем, все было ради нее, как он сказал. Иначе он бы он давно уже познал счастье алкоголика.

По большому счету, он ничего нового нам не поведал, но в один момент, встав на светофоре, он повернулся вполоборота к Матвею и внушительным голосом сказал:

– Послушайте, парни, вы в одном из самых замечательных городов мира. Здесь не так холодно и серо, как вам рассказывали и здесь куда более красиво, чем вы могли себе представить. Вас ждет целая… атмосфера. Отдельная от всего мира, Питерская собственная атмосфера. Вы все это еще увидите и поймете. Главное, знать, что этот город способен ломать молодых людей. Каждого по-своему и всех одинаково. Алкоголь, бары, ночные улицы, уголовщина, слишком задуховно-задушевный треп обо всем и ни о чем… в общем, много чего. Ну, а, в целом, здесь хорошо, если быть честным с самим собой, – машина уже тронулась, и он с улыбкой продолжил: – Я вам сейчас один очень умный вещь скажу, вы только не обижайтесь, – он снова повернулся к нам и убедился, что мы не улыбаемся – во-первых, посмотрите «Мимино», современные засранцы, и, во-вторых, ни за чем не гонитесь. Здесь, да и везде, лучше так, чем иначе. Если будешь все время за чем-то гнаться, всю жизнь пропустишь. Ладно, детишки, – сказал он, затормозив, – выходите, приехали.

Выйдя из машины, мы увидели угнетающе старое здание. Оно не было обшарпанней других зданий центра, оно даже не было на глаз старее остальных – оно просто было другим. Практически бесцветный, н-образный плевок архитектуре. Могила для студентов. Но нам, судя по адресу, оно и нужно было. Во внутреннем дворе того чудовищного здания нам открылась толпа, органично подметающая асфальт. У всех одинаковые выражения лиц, одни и те же халаты синего цвета и гробовая тишина на устах – идеальный антиутопический коктейль. И только шум проезжающих за воротами машин, да звук полусотни метел, работающих в унисон.

Когда мы совершали только первый заход с сумками, Матвей, проходя мимо этой оруэлловской толпы, злобно сказал не то мне, не то всем: «Мы так работать не будем». Мне осталось лишь подтвердить: «Надеюсь». Так мы и зашли в нашу первую в жизни общагу.

Внутри нас поджидал целый пункт приема документов по зачислению. Несколько старшекурсников во главе с уставшей от жизни женщиной на побегушках сказали нам оставить вещи и бежать в вуз, пока все нужные нам кабинеты не закрылись. Кабинетов, конечно же, была тьма. И в эту тьму мы поспешили окунуться. Но пока нам нужно было лишь пообщаться с комендантом и заполнить пару анкет.

Мы сидели на первом этаже общежития и заполняли нужные анкеты для будущего получения документов. Все время нам подсказывала одна из старшекурсниц. Она была настойчива в своей помощи.

– Вот здесь строго по паспорту, здесь по полису, а вот здесь укажите свой…

– Послушайте, девушка, я даже не просил тебя мне помогать. Здесь все предельно ясно написано и без ваших заученных комментариев, – и демонстративно взмахнув рукой, как это сделал бы какой-нибудь итальянец в разгар эмоционального разговора, Матвей уткнулся в бланк.

– Слышь, ты бы попроще был. Тут с такими остроумными на раз разбираются, – и наклонившись к нему, с исключительно пацанской ноткой добавила. – Уяснил?