Иногда мы говорили ему, что пойдем, поищем какой-нибудь магазинчик, а сами находили лавку и обсуждали услышанное. В одну из таких остановок я признался Матвею: «Мне бы тоже хотелось в своей жизни чему-нибудь себя посвятить. Только чему-нибудь большому, чтобы всего себя отдать». А Матвей ответил: «Это нормально. Я тоже так хочу». К сожалению, он так и не сказал мне, о чем мечтает, но мне было достаточно узнать, что его мучают те же мысли, что и меня. А мне казался грандиозным любой путь, способный поглотить целую человеческую жизнь, не убивая в нем себя. На свете есть тысяча работ, способных тебе понравится, но из них лишь та твоя, что способна поглотить тебя или насытить тебя собой. В очередной раз сев на пол нашего тамбура, закинувшись парой бутербродов, Матвей вспомнил о той «Метафизической оплеухе», о которой я вчера так и не рассказал.

– Ну, – протянул я, – это началось давно уже, но думаю, будет легче просто описать этот процесс. Если помнишь, я вам с ребятами весь июнь гордо декламировал, что скоро сяду писать книгу. Гордо, но робко. Так вот, в июле, как я и обещал, я сел ее писать. Не знаю, получилась она или нет, но суть в том, что дописать мне ее какое-то время не удавалось, и я бросил эту затею, пока в начале августа мы с семьей не отправились на машине в Грузию. Это было нашей «прощальной» поездкой перед Питером, поэтому все время я старался проводить с ними – в основном, конечно, с братом, который скучал не меньше маминого и при каждой грустной мысли спешил скрыть от меня слезы.

– Так что, у тебя получилось дописать ее? – спросил Матвей, жуя.

– Да, как-то вечером, в Тбилиси, я остался один в небольшой кафешке, вокруг сидели люди, пили вино и много-много говорили. Столики стояли на улице, а вокруг стояли деревья, оплетенные гирляндами. В общем, все как-то пошло хаосом, мысль за мыслью, все эти изъезженные атрибуты вдохновения, и я понял, что и начало книги у меня неправильное, и конец должен быть другим. Достал телефон, открыл заметки, чего раньше никогда не делал, и стал печатать начало. – Я заметил, как Матвей украдкой улыбнулся. Или же у него застрял кусок бутерброда между щекой и десной. В любом случае, я продолжил. – Короче, не знаю во сколько ко мне пришли родители и сколько я там просидел, но за следующие три дня у меня получилось приблизиться к последней главе. И вот, вечером четвертого дня, мы всей семьей, захватив с собой друзей, которые были нашей компанией на протяжении всей Грузии, пошли в бар. Музыканты играли рок-классику, которую мы с отцом так любили, мой мелкий братец танцевал под нее, как ужаленный. Весь бар танцевал, благодаря его харизме. Я же сидел за столом, пил Гиннес и пытался слушать разговор взрослых. А внутри неймётся. Я все думал, что провожу последние дни в таком замечательном городе «не так». То есть, я не особенно загонялся по этому поводу – так, в голове фоном держал. А потом – БАХ! – и внутри появилась последняя глава книги. Все прояснилось внутри, и я заметно помутнел снаружи. Не уверен, что это случилось сразу, но мама все поняла. Она сказала мне с улыбкой, что я могу идти в номер, если хочу. Я улыбнулся в ответ и вышел из бара. По дороге в квартиру я забрел во дворы, где стояла небольшая беседка, вся покрытая лозами дикого винограда. Она будто приглашала меня сесть. Заманила как-то. То есть, естественно это все только у меня в голове так было, но для меня было все так. В общем, я сел и стал дописывать. Я просидел там больше двух часов, большие пальцы уже начали гудеть от постоянного клацания по телефону. Но это того стоило. Начала портиться погода, послышался гром, начал лить дождь, но виноград меня надежно защищал. И вот, когда я подобрался к последним строчкам, к последним фразам, все вокруг сотряс такой гром, что и мне, и даже винограду стало страшно. Но каждый из нас продолжал выполнять свои задачи – я писал, а виноград защищал от дождя, который уже вовсю стучал по его листьям. Несколько мгновений, пара фраз, точка – и вспышка молнии, освятившая весь Тбилиси и всего меня. Природа содрогалась, и я вместе с ней. И вот, через мгновение, я уже дописал свою первую книгу. Пусть вышло паршиво, но от тех молний и гроз, от всего того момента меня накрыло, как сумасшедшего. Сильнейший приступ паники. Я поспешил домой, потому что виноград уже не мог сдержать дождя, а дрожь пробрала меня насквозь. Я шел, а все пространство… Как будто все пространство, видимое и невидимое сдавливало меня, а изнутри всего меня распирало сразу от всех знакомых человеку эмоций. Это как находиться на границе атмосферы без скафандра. И я пребывал между двумя этими мирами, метался в безызвестности, что в физическом мире, едва ориентируясь по дороге домой, что в душевном мире, путаясь в нитях чувств и атмосфер внутри меня. Метался и не знал, что делать. Смотрел на руки, а они будто не мои, заглянешь в душу, а она чужая. – Сфокусировав зрение на застывшем лице Матвея, я понял, что заговорился и последние минуты говорил не с другом, а с самим собой, стараясь как можно лучше объяснить все это себе, а не ему. Матвей смотрел на меня с каким-то испугом, совершенно растерянно. Не думаю, что он смог бы подобрать ответ. – Ну, в общем, я дописал тогда, а дома уже все вместе соединил и распечатал. Я хотел предложить тебе ее прочесть. Она у меня с собой, если хочешь.

– Да, хочу, конечно, – вырвалось у него вместе с небольшим кусочком колбасы. – Слушай, а этот припадок… Атака паническая, она у тебя часто случается?

– Нет, но ближе к ночи бывает. Не переживай, дружище, я всегда могу позвонить маме и просто поговорить с ней, – ответил я и улыбнулся.

Мы посидели так еще некоторое время, молча доели свой королевский ужин на две персоны, а уже перед самым выходом я вспомнил, зачем все это говорил изначально:

– А, так я же не просто так тебе все это рассказывал. – Остановив его небольшую реплику, начал я. – Я хотел сказать, что почувствовал что-то в тот вечер. Я делал то, что мне нравилось, то, что любил, и природа говорила со мной через эти чувства. Она чему-то меня научила, и с Петром Николаевичем я это понял. То есть в его взгляде и словах было что-то честное и искреннее. Я думаю, он научился быть честным со своим сердцем. Пусть он милитарист, пусть иногда бессердечный, но он дядька с душой. Он ее нашел – именно свою душу. Он спокоен душой. И вот я тоже так хотел бы. Тот вечер в Грузии помог мне это понять.

Матвей не особо отреагировал на эти слова и продолжил угрюмо смотреть на меня еще какое-то время.

– Вот и все, собственно, что я хотел тебе рассказать, Мот.

– Ты извини, что так реагирую молча, – будто вернувшись мыслями к разговору, спокойно сказал он. – Просто мне сейчас тяжело говорить что-либо. Ты прав, человеку нужно знать, кто он на самом деле, а мне сейчас хочется только домой… Этот поезд еще… Ненавижу чертовы поезда.

– Обратно полетим самолетом.

Он резко повернулся ко мне и очень сильно улыбнулся. А потом рассмеялся.

– Ладно, братан, – все так же с улыбкой сказал Мот, – пойдем, покурим, остановка всего 5 минут, вроде.

Проводницы еще не звали нас в путь, и Матвей разговорился. В некотором роде он оправдал свои переживания насчет всего грядущего.

Тогда у нас была последняя долгая остановка на пути в Питер. Я стоял у скамьи, курил и поглощался какой-то сомнительно убранной, невероятно серой клумбой, когда откуда-то с периферии слуха стали доноситься размытые вступительные фразы. И пока я не отвлекся от клумбы и не спросил: «О чем это ты?», он говорил крайне размыто. Открыться для него значило чуть больше, чем для меня.

– Ладно. Я спросил, не знал ли ты, что моя бабушка тоже училась в Питере.

– Нет, ты не рассказывал об этом. – Присаживаясь рядом, ответил я.

– Да, она как-то рассказывала мне о своей учебе. Я был еще в 4 или 5 классе. Да, я удивился, когда она вспомнила об этом пару недель назад. В Питере ей было очень тяжело. Одна, в холоде и сырости она жила в общежитии. Комната прямо под крышей. Потолок в плесени, а пол в штукатурке. Тараканов тьма. Она говорила: «Бывает, проснешься от чувства, что кто-то по тебе бегает, а это таракан. Через пару месяцев я уже привыкла к ним и стала спокойней реагировать». Она у меня довольно брезгливая женщина.