– Хватит! – рык Риана стал для меня подобен ушату холодной воды. – У тебя есть что-нибудь без этих истошных завываний?! Иначе, ты не только тень угробишь, но и нас с Анри.
Я снова оказалась в теле кошки в маленькой темной келье. У подножья кровати корчилась тень. Она уменьшилась в размерах и частично утратила свою черноту, но это не радовало. Риан прав, Анри весь позеленел. Он тяжело дышал, а его губы кривились так, словно еще немного и его вырвет.
Это нанесло сокрушительный удар по моему самолюбию! Он буквально уничтожил меня. Впечатал в землю. Раздавил, как букашку…
– Что-нибудь другое знаешь? – тише и как-то примирительно переспросил Риан.
– Нет, – насупилась я. – Сам теперь пой.
– Как знаешь. Помни, ты сама об этом попросила, – с угрозой произнес он.
Смысл этой угрозы я поняла сразу же. Нет, голос у него неплох. Без изысков, но мелодичный. Но вот содержимое!
– Прося руки прекрасной дамы,
Мы все лукавим, скажем прямо.
Рука – накой?! Ну ей-же-ей,
Руки хватало нам своей!2
– бодро принялся напевать он незамысловатый мотив и еще более незамысловатые строки. А главное, вот совершенно непонятно, где тут любовь?
И я повторила вопрос самым саркастическим тоном.
– В руке, конечно, – непонятно ответил он мне и коротко хохотнул. – Не веришь, посмотри на тень и нашего хворого.
И правда, тень трясло, как в агонии, а вот Анри задышал глубже, спокойней. Ничего я не понимаю в жизни. И как выяснилось в любви. В некоторой растерянности начала слушать дальше быстро входящего в раж исполнителя.
Скорей в постель, погасим свет,
Долой с себя одежду!
В ногах и вправду правды нет –
Поищем, что ли, между?
Кошмар! Если бы у меня были щеки, они бы запылали. Если бы можно было уйти, гордо хлопнув дверью, я бы ушла. Или хотя бы заткнула уши. Увы! Моя душа корчилась в муках от всего этого непотребства. Я терпела лишь потому, что этому учит нас Святая Троица. Утешало лишь то, что тень корчило больше, а главное – на щеках нашего больного появилось некое подобие румянца, а сердце застучало сильнее и более ровно.
Между тем куплеты шли один за другим.
Сколь блаженно естество,
Что резвится в виде голом,
Сотворяя баловство
С естеством иного пола!
– И сколько их у тебя всего? – наконец, не выдержав, спросила я.
– Женщин? – прервавшись, поинтересовался этот развратник.
– Куплетов, – рыкнула я.
– Много, – ненадолго задумавшись, ответил он, и продолжил горлопанить:
Мадам, не надо спать со всеми,
Коль нет одной любви до гроба.
Но все же глупо в наше время
Страдать в тиши от недо…
– Все! Замолчи! Немедленно! – взвыла я так, что даже тень перестало в углу корежить.
На какое-то мгновение келья погрузилась в благословенное молчание. А потом тень начала стремительно расти, надвигаясь на нас. Она была зла. Очень-очень зла.
– Ладно, пой дальше, – выдавила из себя я.
Поздно. Тень больше не играла с нами. Мгновение – и тварь с пола прыгнула на стену, раздувая гигантский коброобразный капюшон, второе – и она обрушилась на нас черной ледяной волной. И меня снова выбило из кошки, словно пробку из-под бутылки святого пива. В бешеной круговерти замелькали стены, потолок, пол, кошка, Анри…
– Лира! – голос донесся словно издалека.
– Д-да? – мой голос дрожал.
Я даже подумать не могла, что душа может такое испытывать. В этот раз тень вложила в удар еще что-то. И от этого моя внутренняя суть леденела от ужаса.
Когда мощный рывок снова вернул меня назад в теплое тело, я едва не разрыдалась от облегчения.
– Ты как? – я удивилась тревоге в голосе Риана, и чувство признательности несколько согрело душу.
– Плохо, – с трудом отозвалась я. – А ты?
– Гадина сковала меня заклятьем. Не могу больше петь. Так что давай ты. Но умоляю, помягче. И без обид. Просто наши с Анри уши не рассчитаны на столь высокие диапазоны.
– Значит, Анри тоже нечисть, – вздохнула я. – Дожили! Спасаю богомерзких тварей!
– А может, вы тоже для нас богомерзкие? – устало возразил Риан. – Слушай, давай теологические споры отодвинем на потом. Если это «потом» наступит. Давай уж, пой лирическое…
Но лирическое в голову не приходило. Вообще ничего не приходило. Оцепенение, сковавшее меня, препятствовало любым попыткам вспомнить хоть что-нибудь из шестилетних уроков музыки. Нам оставалось лишь одно – смириться с собственной участью. И тень отлично понимала это. Подчеркнуто не спеша она заползла на кровать, затемнило лицо жалобно всхлипнувшего Анри, затем лениво начала карабкаться на стену, вытягиваясь в зловещий силуэт кобры…
Внутри меня все сжалось от неминуемого. Мы с Рианом попытались заставить тельце кошки напружиниться в последней, пусть и безнадежной схватке. Увы, оно почти не повиновалось нам. Теперь уже точно пришло время проститься с земным существованием. И хоть память на псалмы тоже пострадала, я не теряла надежду вспомнить что-нибудь подходящее на дорожку.
– Лира, ты когда-нибудь целовалась?
Сказать, что вопрос застал меня врасплох, значит, не сказать ничего.
– А? – глупо переспросила я.
Тень тоже удивилась. Она застыла, недовольно взирая на нас.
– Ну, поцелуи там всякие, – терпеливо повторил Риан. – Детские увлечения. Все такое. Давай, Лира, колись. Поверь, лучше будешь говорить ты, а не я. Чтобы как с песнями не вышло.
Меня аж передернуло от отвращения при мысли о тех куплетах. Ощущения, вызванные ими, продолжали жить во мне своей жизнью.
– Не трусь, – продолжал он увещать меня. – Поведай перед смертью правду. Как там у вас сказывают? Облегчи душу…
Это да. Отец Птольцус нам такое пытался внушить. Говорил, что от чистосердечной исповеди скидка нам всем будет от Великого Контролера. Не знаю, как Контролер, но сам Птольцус грешниц любил. Девчонки даже выдумывали про себя всякое, чтобы им оценки хорошие поставили по Святому Писанию. Я же отметки зубрежкой предпочитала зарабатывать и особо никогда не откровенничала. А вот сейчас, видно, время пришло. И раз ни одного псалма не помню…
Собравшись с мужеством, я призналась:
– С Норой один раз было. Когда книжку про суккубов читали.
Тень передернуло от отвращения, а Риан наоборот воодушевился.
– С языком? – деловито осведомился он.
– Да, – чуть слышно пролепетала я.
– И кто из вас был суккубом? – развеселилось это воплощение пошлости. – Подожди, дай угадаю. Наверняка ты! Ты ведь у нас девушка страстная. Помнишь, тогда, у клетки…
– Да иди ты на фиг! – возмутилась я. – Больше ни слова из меня не вытянешь. Да гори все синим пламенем!
Разрастись моей обиде не дал скрип открывающейся двери.
Нора вытащила из-под плаща кувшин с дымящейся жидкостью, зажгла свечу и приблизилась к кровати. Выглядела она ужасно, особенно в колеблющемся свете пламени. Нос распух, а под левым глазом налился фиолетом огромный синяк. Сейчас подруга меньше всего напоминала благородную институтку. Скорее орка после пьяной потасовки.
Не обращая на меня-любимую внимания, она склонилась над Анри и прикоснулась губами к его лбу.
Плевков и позывов к рвоте она не услышала, как и не заметила саму тень, их издающую. А вот мы с Рианом приободрились. Судя по слабому стону Анри, он тоже.
– Прости, что оставила тебя, – всхлипнула подруга. – Я принесла тебе настой петрушки. Давай, мой хороший, тебе надо это выпить…
– Везунчик этот Анри, – хмыкнул Риан. – Твоя подружка почище наших песен сработает. А пока у нас есть время, веди нас живей в тот кабинет, о котором служанка рассказывала.