Гавлон не нашелся, что ответить на это. Лотта продолжила:

– А ее дочь, после того, что с ней сотворила собственная сестра, может превратиться в монстра. Я даже представить не могу себе, как она себя сейчас чувствует.

Отум, складывающая свои мокрые вещи, замерла. У нее на глаза снова навернулись слезы, потому что она чувствовала, что в ней что-то поменялось. В ней что-то поломалось. Она стала озлобленной, черствой, и боль внутри нее не притуплялась, а только росла.

– Я верю, что она справится. Она дочь Галы Берри. Она справится, слышишь? – произнес Гавлон.

– Одни Боги ведают. Так что с запасами?

– Дай мне поспать пару деньков. С едой мы разберемся. И с водой. Отум худенькая, она наверняка мало ест. Помоги ей продержаться, пока я буду в отключке, а потом уж я нас всех прокормлю.

Отум слышала, что магам нужно сна больше, чем обычным людям. Перспектива проживать в этом доме без поддержки Гавлона показалась ей устрашающей, потому что Лотте она не нравилась, а Адель она вовсе раздражала. Но делать было нечего.

– Ладно. Только места у нас мало. Где мне вас положить? – задумалась Лотта.

– Да хоть у деда на чердаке. Я заколдовал нас с Отум, и мы не можем заразиться. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Воля ваша.

Отум и Гавлон вместе с хозяйкой дома поднялись наверх. На втором этаже не было кроватей, только матрасы, покрытые кучей разноцветных одеял, застиранных и много раз перештопанных. Адель сидела на своей лежанке и перебирала засушенные растения. Она даже взглядом не удостоила гостей. Арчер же вскочил и подошел к матери, принявшейся искать в комоде подходящие одеяла и подушки. Он помог ей достать все подходящее.

– На, держите! – Лотта кинула Гавлону и Отум то, что подобрала. – Будете на этом спать. Стелите под себя одно одеяло и накрывайтесь другим. Там холодный пол.

– Они будут жить на чердаке?! – изумился Арчер. – Там же дедушка!

– Они не могут заболеть. И, возможно, помогут нам. Но это секрет, – сказала Лотта, похлопав сына по плечу.

– То есть он все-таки и есть тот сбежавший маг? – Адель с любопытством покосилась на Гавлона. – Скажите, а деда исцелить вы сможете?

Гавлон застенчиво посмеялся, почесав затылок.

– Скажите тоже, я же не всесильный… Магия исцеления никогда мне не давалась, как и магия перемещения. Но защитить вас от болезни я постараюсь.

– Ну-ну, – сказала на это Адель, и, не особо впечатленная, продолжила копаться в сушеных растениях. Лотта быстро спустилась вниз, на кухню, а вернулась со стаканом воды и куском хлеба.

– Передайте это деду. Мы будем обедать в четыре, спускайтесь к этому времени вниз.

– Передайте привет дедушке! Скажите, что я очень хочу его обнять! – попросил Арчер.

Отум кивнула и они с Гавлоном поднялись на чердак. Между чердаком и вторым этажом был люк с тяжелой деревянной крышкой. Чердак был довольно просторным, он располагался прямо под крышей, и потолок в нем шел под углом. Приходилось наклонятся, чтобы не стукнуться головой. В помещении было очень душно и воняло мочой и еще чем-то кислым. В одном углу чердака лежал мужчина на соломенной лежанке. Старик спал беспокойным сном, его лицо было полно страдания, а на его лбу была видна испарина. Он был рыжим, морщинистым, как засушенное яблоко, а еще он был смертельно бледным. Под его лежанкой лежал недоеденный хлеб.

Отум подошла к больному. Она никогда прежде не видела больного пузырянкой, но читала про эту болезнь. Она передавалась через прикосновения, а иногда по воздуху, и первыми чаще всего поражались руки или ноги. Они начинали белеть, а затем кожа становилась тонкой и прозрачной, словно пергамент, а кровь, мышцы и кости внутри конечности разъедало, и они становились похожи на серое желе. Пораженные участки переставали слушаться хозяина и казались ему чем-то инородным. Отрубать их не помогало, у больного появлялись новые места поражения. В итоге больные пузырянкой угасали за пару месяцев, которые проводили в изоляции. Часто они погибали оттого, что не могли сами себя покормить из-за погибших конечностей. Но, если за ними осуществлялся должный уход, больные могли дожить до того момента, когда все тело превратится в безжизненное желеобразное нечто, а голова будет над ним торчать.

Но этому деду еще явно было далеко до такого состояния. Отум поняла, что кислый запах исходит от его прозрачной по локоть левой руки, в толще которой были видны красные едва заметно пульсирующие сосуды. Еще у деда была поражена правая нога, но из-за его штанов Отум не видела, насколько далеко пробралась болезнь.

Гавлон на деда не обратил никакого внимания. Он открыл крохотное окошко – единственное на чердаке, и в комнату ворвалось пение птичек. Затем маг постелил себе в центре комнаты, улегся и, пожелав Отум «добрых снов», тотчас провалился в сон. Девушка еще стояла несколько минут, разглядывая старика. Тот, то ли почувствовав на себе пристальный взгляд, то ли от шума за окном, открыл глаза. На его ресницах были комки засохшего гноя, но почему-то Отум это не показалось отвратительным. У деда были мудрые глаза, цвет которых унаследовал Арчер.

– Кто вы? – спросил он скрипучим старческим голосом. – Вы тоже больны?

Отум не знала, что ответить, и лишь отрицательно покачала головой на это.

– Это вам, – сказала она, указав на поставленные рядом с соломенной лежанкой воду и хлеб. – И еще… Арчер просил передать, что он скучает по вам. Он хотел бы обнять вас.

Он не стал ничего больше спрашивать, и уставился в потолок, не моргая. Отум же прошла в другую часть чердака, перешагнув через развалившегося Гавлона, и постелила себе в уголке. На деревянной отвесной стене давно образовалась плесень, и от нее тоже неприятно пахло. Отум легла на тонкое одеяло, украшенное изображениями котиков, и уставилась в потолок совсем как умирающий дед. Она подолгу рассматривала паутину, висящую над собой, и плесень, которой были покрыты стены.

Ей было не по себе, потому что ей не было жаль этого деда. Она не испытывала жалости к этим нищим людям и их бедам. Ей было все равно, умрет от голода Лотта и ее семья или нет. Отум казалось правильным, что все вокруг страдают. Это страдание вторило ее собственному горю, но едва ли могло с ним сравниться хотя бы наполовину. Отум бы с удовольствием поменялась с этим дедом местами, или с любым из жителей Зловонного квартала.

Потому что она не могла себе представить участи хуже, чем быть убийцей собственной матери.

Когда она заснула, ее сны оказались вереницей бесконечных кошмаров. Отум снилось, как она бежит по дворцовому саду, а Александрия с арбалетом наперевес бежит за ней и смеется, и в этих снах она всегда стреляла метко. Отум снилось, как Галатея, окровавленная, с дырками на животе, вразвалочку подходит к ней и с нежной улыбкой хвалит ее новое платье. Ей снился Эрнест, его поцелуи, но они окончились тем, что она начала задыхаться и не могла его оттолкнуть.

Отум просыпалась раз за разом, тяжело дыша. Она пропустила обед и ужин. Она не чувствовала голода. Отум вообще ничего не чувствовала. Сны отняли у нее последние эмоции.

«Может лучше бы меня казнили? Я бесполезна без Гавлона. Мне не выжить, не отомстить»,– думала она.

На следующее утро она проснулась из-за того, что Лотта стала барабанить в люк.

– Эй, Отум, просыпайся. Идем завтракать! И деду заодно еду возьмешь! – крикнула она.

Гавлон не услышал этих воплей и продолжил мирно посапывать. Во сне его расслабленное лицо выглядело значительно моложе. Отум подошла к люку и покорно спустилась вниз. На первом этаже уже бурлила жизнь: Адель и Лотта уже были в своих рабочих платьях и подметали пол, а Арчер накладывал на стол. Завтраком оказались две сваренных картошки, два куска хлеба грубого помола, и по половине стакана воды.

– Спустилась, наконец-то! – воскликнула Лотта, присаживаясь за стол. – Ты случаем не стесняешься кушать? Не переживай, не обеднеем. Гавлон все возместит.

Отум кивнула и села за стол, а следом и Арчер. Он все время косился на Отум и улыбался. Он, очевидно, уже разузнал, кто она такая, и ему все про нее было интересно. Последней к трапезе присоединилась Адель. Лотта произнесла короткую молитву Богам, и все принялись за еду. Каждому досталось по половинке картошки и половинке хлеба. Отум не хотелось есть, но она понимала, что не принять эту еду будет неблагодарностью. Впервые за всю свою жизнь она вкусила недозрелую картошку без соли и хлеб, похожий по вкусу на резину.