— Ты… — Скай задохнулся. Стана почти что слышала, как скрипят стиснутые зубы. — Ебанутый, конченный аналитик! Она живой человек, а не объект твоих экспериментов!
— Тогда расскажи мне, о великий, что же с ней происходит? — иронию в его голосе можно было черпать большой ложкой.
Она открыла глаза: Блэк сидел на кровати спиной к ней. Скай напротив него, в кресле. И сейчас профессор Ланской, опустив глаза, сосредоточенно изучал собственные колени.
— Я не знаю, Кир, — наконец, тихо сказал он. — Временами она похожа… неважно.
Спина Блэка напряглась.
— Договаривай, — отрывисто бросил-приказал он.
Скай поднял глаза и недоуменно посмотрел на него. Стана крепко зажмурилась, молясь, чтобы они не заметили, что она проснулась.
— Нет.
— Влад, твою мать…
— Да хоть бабушку! — она снова осторожно приоткрыла один глаз и увидела, как Скай вскочил с кресла и заметался по комнате. — Она мертва, блядь, она все равно останется мертвой, а то, что мне мерещатся ее призраки во всех встречных женщинах — это моя проблема. Хочешь, присылай психолога, но с тобой я об этом говорить не буду!
Она ждала смеха или возмущений, но Блэк почему-то сгорбился, закрывая лицо руками. Он просидел так несколько минут, молча, только странно вздрагивала спина. А потом распрямился, и в его голосе, когда он начал говорить появилось что-то такое… Стана не знала, как определить это. Вина? Сожаление?
— Не хочешь — не верь, Скай, но я никогда не хотел ее смерти.
— Да, ты просто хотел, чтобы она перестала быть собой, — Блек попытался что-то сказать, но Скай жестом заткнул его. — Не надо, Кир, я читал твои выкладки. Я знаю, что даже Юки с тобой согласилась. Но я никогда в это не поверю.
— Еще одна война…
— Да заткнись же ты!
Она не увидела движения: просто Скай вдруг переместился из противоположного конца комнаты к кровати, а голова Блэка бессильно мотнулась в сторону от удара. Ректор встал и Стане стало страшно — так жутко он выглядел сейчас.
— Ты — мудак, если живешь своими сказочками о доброй девочке, после того как она тебя чуть не убила!
— А кто ты, если знаешь, что из-за этого она убила себя?! — он выкрикнул это и резко замолчал, переведя взгляд на притворяющуюся спящей Стану. — Убирайся, Кир. — добавил вполголоса.
Блэк усмехнулся и пошел прочь, ленивой прогулочной походкой. В дверях он остановился и обернулся: Стана увидела горькую и чуть ехидную улыбку.
— Попыталась. — бросил он и вышел.
Скай завыл, усаживаясь на кровать, обхватив голову руками, в этом вое была какая-то звериная ярость, звериная тоска. Стана не удержалась — обняла его, прижимая к себе, а он выл и матерился, пряча искаженное гримасой боли лицо. Это был тот же самый сильный и непобедимый герой войны, которого она знала, но футболка у нее на груди насквозь промокла от его слез.
========== Акт шестнадцатый — De possibili et impossibili (О возможном и невозможном) ==========
Блуждает человек, пока в нем есть стремленья.
(Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»)
Человеческая жизнь очень часто бывает похожа на фильм. Цветной или черно-белый, комедию или драму — все это по сути своей зависит только от самих людей. Нет, от обстоятельств тоже, конечно, но в гораздо меньшей степени. И, оглядываясь на свое прошлое, люди часто видят причудливую череду кадров, в которых прячется любовь, ненависть, память и все то, что им когда-то мечталось забыть.
Стана сидела на кровати, закутавшись в пушистый плед и обнимая себя за плечи, рядом с ней стояла чашка с дымящимся еще чаем, от которого до безумия сильно пахло клубникой. Она улыбалась, а по щекам медленно, оставляя мокрые дорожки, текли слезы. Чем больше слез — тем шире становилась ее улыбка. Когда из ее груди, наконец, вырвался судорожный всхлип, она зажала рот одной рукой, а другой судорожно зашарила по тумбочки, нащупывая оставшуюся от Ская початую пачку сигарет и пепельницу. Прикурила, закашлялась, а потом глубоко затянулась и запрокинула голову, выпуская в потолок тоненькую струйку дыма.
Ей было холодно и очень больно.
Скай недаром не любил рассказывать о себе, не любил вспоминать свое прошлое. Он вообще себя не любил, как выяснилось, и не заблуждался на свой счет. Но сейчас она не хотела и не могла забыть его слова.
Тлеющий окурок неприятно обжег пальцы, и она, слегка поморщившись, затушила его. Встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу: за ним крыши домов и небо: чистое, голубое, далекое — словно прямиком из его рассказа.
Стана смотрела вдаль, а перед ее невидящими глазами хороводом проносились картины чужого прошлого. Такого близкого и такого далекого, такого же родного и чуждого, как это проклятое, неправдоподобно голубое небо.
Кадр.
У нее были шальные глаза цвета выдержанного виски, и серебряное колечко в губе. Она смеялась в голос, рассказывала что-то, оживленно жестикулируя, торопливо затягивалась тонкой сигаретой и лезла целоваться к стройной рыжей девушке, сидевшей рядом. Наверное, именно такой он ее и запомнил. Нереально красивой, живой и чуть-чуть безумной.
Тогда он не решился подойти к ним, слишком уж органично смотрелась эта компания из пяти человек за угловым столиком кафе, и слишком чуждо для них выглядел он в своей солдатской форме и со стрижкой под ежика. Но и отвести взгляда он не мог. Минуту спустя, к ним подошла официантка и виртуозным движением сняла с подноса бокалы и бутылку шампанского, разлила, улыбнулась, что-то сказала, вызвав новый приступ смеха у своих клиентов, покраснела и ушла с улыбкой.
Познакомиться все-таки хотелось. Он не мог понять, почему так тянуло туда, за угловой столик, к этой девушке.
Он размышлял долго: две чашки кофе и четыре сигареты. И уже почти решился подойти, когда у причины его задумчивости вдруг зазвонил телефон. Она взглянула на экранчик и чуть поморщилась, кривя губы в какой-то на диво надменной гримасе, но все-таки не нажала на сброс, а ответила:
— Да, зайка? — на ее лице появилась приторно-фальшивая улыбка, в голосе же слышалась почти неприкрытая издевка. — Ну… мы тут с ребятами сидим, празднуем. Когда приду? В душе не… знаю. Я позвоню. Спасибо. Я тоже.
Закрытый телефон полетел в сумку, а темноглазое чудо с еще более шалой улыбкой повернулось к своим друзьям и вопросило:
— Так о чем это мы?
Решивший не вмешиваться, он подумал, что не хотел бы оказаться на месте того человека, которого она назвала зайкой. Но темноглазую девочку с проколотой губой и дивной улыбкой он все-таки запомнил и понадеялся найти ее. Потом. Сам не знал, зачем и почему, но хотелось, чтобы их пути еще раз пересеклись.
Впрочем, как оказалось, им действительно суждено было встретиться, только уже совсем в другом месте и при других обстоятельствах.
Кадр.
-… и забрасываю я, значит, ее ноги к себе на плечи, — вставил кто-то, прерывая затянувшийся рассказ о себе одного из новичков.
Раздался взрыв хохота: всем плевать, что у этой шутки уже давно борода по пояс — хотелось забыться, не думать, не вспоминать. И они балагурили, десятками в час курили привезенные с собой сигареты, пускали по кругу фляжку, в которой попеременно оказывались, то водка, то вискарь, то коньяк.
Никто даже не пытался говорить о серьезном — на повестке дня только юморные истории, постельные приключения и злобный командир, гоняющий до седьмого пота. Насчет последнего, кстати, говорили осторожно, с опаской озираясь по сторонам. А вдруг спрятался где-нибудь в кустах и выскочит с злобными матами. Такого, конечно, не могло быть, но парням нравилось.
— А у меня жена скоро рожать будет, — вдруг вздохнул кто-то из рядовых, вдребезги разбивая всю сложившуюся наигранно-веселую атмосферу. — На тринадцатое вроде назначали.
Нашел, что рассказать. Здесь почти у каждого — либо жена, либо девушка. И все сразу нахмурились, повздыхали и замолчали. И на лицах — страх. Слишком явственный, слишком понятный. Они не за себя боялись — за близких. Они не смерти боялись — войны.
